«Катастрофа» — первая историческая повесть о трагических событиях, связанных с аварией на Чернобыльской АЭС, написанная по горячим следам, и затрагивает глубинные течения мало знакомой широкой публике жизни энергетиков АЭС. Она написана полностью на базе фактического материала, оставшегося за кулисами телевизионных и кино студий, и вне поля зрения партийной печати. Сегодня поражает обычность и естественность происходившего, к чему не так давно был приучен «простой советский человек».

Горю дареному в зубы не смотрят, Не выбирают его по плечу...

А. Самарцев

Энергетикам Чернобыльской АЭС, припятчанам участникам ликвидации последствий аварии 1986 года, погибшим и выжившим посвящается.

Бронислав Припятский (Пшеничников)

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Мы всей семьёй: я, муж и мама прочитали рукопись книги Б.Припятского «ВЗРЫВ».

В ней рассказано о жизни семьи работников

Чернобыльской АЭС. Это наша реальная жизнь в городе Припять. Описан период до аварии и авария, включая эвакуацию из города. Читая повествование, мысленно возвращаешься в те счастливые годы, проведенные в нашем родном городе Припять.

Мы бы с удовольствием приобрели эту книгу, если бы была такая возможность. Это на сегодняшний день единственное правдивое воспоминание о нашем городе и его жителях. Это память нам и всем последующим поколениям.

Семья БАРКАЛОВЫХ

Художественно — документальная книга «ВЗРЫВ», которая предлагается к изданию -автор Бронислав ПРИПЯТСКИИ — честный и искренний документ нашего времени. Эта книга прежде всего о правде тех страшных тревожных будней, пережитых всеми нами, забывать о которых мы не имеем права.

Изложенная доступным языком она будет особенно близка всем чернобыльцам.

Автор книги стоял у истоков развития атомной энергетики, сам много лет работал на ЧАЭС, от этого книга имеет особую ценность и своевременность.

Мне лично, как работнику станции и участнику ликвидации аварии на ЧАЭС хотелось бы иметь эту книгу для моей семьи как память пережитого.

В. ШЛЕЛЯЙН

Книга — искренний рассказ человека, жителя города Припять, пережившего трагедию 1986 г. на Чернобыльской АЭС. Поскольку автор — работник, пришедший на станцию задолго до пуска первого блока и ушедший на пенсию накануне аварии, то многие персонажи его книги срисованы с натуры, работники ЧАЭС за вымышленными фамилиями легко узнают своих реальных коллег.

Высокая принципиальность и категоричность суждений автора делают характеры персонажей контрастными. Указанное обстоятельство, вызывая неоднозначное отношение к тому или иному персонажу у читателя — работника ЧАЭС, позволило автору подчеркнуть главное: на АЭС должна быть высокая культура безопасности, и отношение к вопросам безопасности всех без исключения, должно быть принципиальным на всех уровнях. Здесь не может быть мелочей.

В книге искренне, правдиво, и, пожалуй, впервые показана психофизическая нагрузка от аварии на жителей эвакуированной зоны, неготовность руководства высших рангов смягчить удар на психику людей. Жаль, что в книге

не достаточно отражены переживания, жизнь персонала

ЧАЭС, оставшегося на блоках: неизвестность места жительства семьи в первые дни, отсутствие информации о перспективах работы, жилья, заработка, здоровья и т.д., усугубляемые изнурительными условиями труда и проживания (особенно в пересменку), работой «на износ» руководящего звена и специалистов атомной станции. Автор написал то, что пережил лично. Это повышает ценность книги и укрепляет доверие к ней.

Мне трудно судить о праве автора так толковать события, происходившие на БЩУ в момент аварии, как это изображено в книге, но поскольку книга не является научным отчетом, то считаю допустимым такое изложение.

А.СУХЕЦКИЙ

Книга первая

ВЗРЫВ

Часть 1

СИСТЕМА

ГЛАВА I

НАДВЕЧЕРЬЕ

1.

Бориса Владимировича разбудили осторожные вздохи и посапывания Чебурашки, который сидел на задних лапках около тапок хозяина и терпеливо ждал его пробуждения. Тонкая шелковистая черная как смоль шерсть закрывала полностью мордочку собачонки, оставляя снаружи лишь кожаный влажный нос. Два мохнатых ушка с кисточками торчали настороженно кверху, как два локатора, чутко реагируя на малейшие шевеления спящего хозяина. Из-под густых зарослей сплошной шапки волос сквозь редкие узкие щели поблескивали большие внимательные карие глаза.

Он ждал.

Лишь тяжелые вздохи, вырывающиеся иногда из глубины собачьей души, выдавали нетерпение.

Борис приоткрыл левый глаз. Солнечный зайчик, проскользнув между шторами, грел на стене олимпийского мишку — подарок Саньки. Значит уже девять. Пора вставать. Он повернул голову к трельяжу, на котором

стояли его самодельные электронные часы. Верно: 8 часов 52 минуты.

Легкий шлепок по груди сквозь одеяло заставил Аржаникова вздрогнуть. Он рассмеялся.

Чебурашка расположился на нем. Открытая розовая пасть с мелкими белыми зубками придавала ему улыбающееся выражение. Короткий мохнатый обрубок хвоста интенсивно перегонял воздух слева направо.

— Ну, что, друг, будем вставать?

Вместо ответа Чебурашка хлопнул своей мохнатой лапкой-варежкой по подбородку Бориса, развернулся и спрыгнул на пол, заливаясь звонким радостным лаем.

Одев тапки, Аржаников обошел кровати и раздвинул шторы на широком окне, впуская солнечный свет в спальню. Глянул на свое отражение в зеркале трельяжа. Оттуда смотрел уже не молодой мужчина с растрепанными темно русыми волосами и такими же бровями. Улыбка разгладила немногочисленные морщины на высоком крутом лбу и согнала их в уголочки глаз. Седеющие виски, нездоровые мешки под глазами и набухшие верхние веки — следы прожитых лет, которые не могла уменьшить даже улыбка, придавали лицу усталое выражение.

«Да, сдаешь, старина», — подумал Борис Владимирович. -«На природу тебе надо, на воздух. Утро-то вон какое!..»

Нескольких минут хватило и на уборку в спальне и на утренний туалет.

А Чебурашка все еще продолжал лаять заливисто, звонко, энергично царапая задними лапками войлок на полу в прихожей. Да и передними тоже помогал, выражая свое нетерпение. Он, как мог, торопил хозяина, пока тот прихорашивался.

— Пойдем, малыш, пойдем, — сказал Борис, присаживаясь на корточки. — Сегодня дел у нас с тобой много. Некогда. Давай сюда лапки.

Чебурашка поднял левую лапку, и Аржаников одел шлейку.

— Молодец, — похвалил он. — Теперь другую лапку дай. Чебурашка стоял с поднятой левой лапкой и весело

помахивал хвостом.

— Другую, — повторил хозяин. — Дру-гу-ю. Понимаешь? Пес сконфужено опустил морду, перестал махать

хвостом и сел. Он никак не мог запомнить, что лапы надо давать по очереди.

— Эх, ты! — постыдил Борис. — Такое простое слово запомнить не можешь... Ладно уж.

Он рукой поднял правую лапку собаки и одел шлейку.

Прогулка заняла минут пятнадцать. Сегодня больше не требовалось. Завтракая Борис обдумывал, что надо сделать. Как прикинули накануне вечером, необходимо подготовить машину только к поездке на дачу, а главные дела по подготовке к техосмотру отложить до после праздника. Значит, надо поставить аккумулятор и переднее сиденье для жены. Да накачать шины. Если удастся, заменить покрышки. В гараже лежат четыре новеньких ската!..

Прибрав со стола и вымыв посуду, Борис Владимирович дал Чебурашке котлету.

— Это тебе на весь день. Ясно?

Тот пошевелил ушами и склонил голову набок, силясь понять. Борис улыбаясь смотрел на него.

— Ав, — вдруг отрывисто и негромко ответил Чебурашка.

— Вот и хорошо. Молодец. Значит, договорились, -сказал хозяин и направился к балконной двери.

Солнечное тепло и нежный ветерок приятно пахнули в лицо. Внизу темно-зеленой полосой застыли сосны. Солнце уже успело их нагреть, и в воздухе стоял пряный запах смолы. Макушки не доходили сюда до седьмого этажа и не закрывали обзор. Мошкара и комары еще не появились. Воздух был чист и прозрачен.

Между девятиэтажками, там далеко впереди на фоне леса хорошо видны две высокие трубы: одна вырастала из густых вековых деревьев, а другая стояла на крыше серого здания-куба, окруженная ажурной металлической вязью. Там — Чернобыльская АЭС. Его атомная станция, которую он строил, налаживал, пускал, и на которой работал последние десять лет.

2.

Борис Владимирович Аржаников приехал задолго до пуска первого блока. Занимался организацией и проектированием научно-исследовательского отдела НИО, необходимость создания которого была очевидна. Слишком много вопросов стояло перед эксплуатацией, на которые ни Главный конструктор, ни Научный руководитель — ведущие НИИ Союза — пока не могли дать определенный ответ. Многое было впервые. Многое предстояло выяснить уже во время работы блока... Время не ждет. Стране нужна энергия! «Все силы на досрочный пуск станции, на досрочное освоение мощности.»Такие призывы мелькали в газетах, звучали в передачах радио, с трибун парт-хоз-активов, которые проводились тогда еще в первом, построенном в лесу кинозале, названном почему-то «Чайкой». Эти призывы были путеводной звездой, зовущей вперед. Вперед! Любыми средствами!

Аржаников понимал трудность ситуации: с одной стороны требовалось ускорить, нажать, пустить, а с другой — несовершенство и сложность конструкции реактора, многих его узлов снижали надежность, тормозили работу. Вот если бы было время! Попробовать все решения на экспериментальной АЭС, отобрать лучшие, наиболее надежные, учесть неполадки, исправить. Тогда бы и строить новые станции. Но нет времени. Надо перестраиваться на ходу. Значит, нужны грамотные опытные специалисты, способные обеспечить эту доводку. Нужен научно-исследовательский отдел непосредственно здесь, на станции, а не в столичных НИИ. Нужен НИО. Хотя бы на одной электростанции с реактором такого типа.

Однако, как ни странно, ни Главный конструктор, ни Научный руководитель не проявили восторга по поводу проекта Аржаникова. Два огромных НИИ не одобрили идею создания НИО на Чернобыльской АЭС, но, правда, и не отвергли её. От официальных обсуждений в Министерстве уклонялись под разными предлогами: назвать её своей уже нельзя, признать чужую — не удобно, престиж не позволяет. Да и само создание НИО подчеркивало незаконченность научной и проектной разработки АЭС подобного типа.

Борис понимал всю сложность ситуации, но это обстоятельство не смущало, а напротив придавало дополнительные силы. Он чувствовал, что прав. Значит -надо бороться.

Поддержка пришла неожиданно от руководителя Главка. Они знали друг друга давно, еще со времени строительства и пуска Белоярской АЭС, когда тот возглавлял комиссию по приему экзаменов у начальников подразделений станции. Оба были патриотами атомной энергетики и отлично понимали, что в ней будущее человечества.

По эскизам и спецификациям Аржаникова проект был реализован в виде дополнительного этажа административного корпуса, где разместились лабораторные помещения. Отдел был создан. Но начальником отдела или замом Борис Владимирович не стал...

3.

На атомных электростанциях есть такая должность -заместитель главного инженера по научной работе. Научной работы, конечно, нет, но должность осталась со времени пуска первых АЭС. Постепенно работа зама свелась к контролю за соблюдением инструкций по ядерной безопасности на реакторных установках станции.

Борис Владимирович отказался от этой должности еще при приеме на работу, не считая себя специалистом в таких вопросах. Да и голое администрирование совершенно не привлекало. Он имел ученую степень кандидата технических наук в области ядерной энергетики. Его больше устраивала практическая работа по анализу и совершенствованию технологического контроля за работой реакторной установки в должности начальника экспериментально-физической лаборатории.

Стать замом по научной работе охотно согласился Ничопкин — один из инспекторов техуправления Министерства энергетики Украины. Он недавно защитил диссертацию, получил ученую степень кандидата физико-математических наук и мечтал о престижной должности. Отсутствие каких-либо конкретных знаний или представлений о реальной работе атомных электростанций его не смущало, что, однако, с лихвой перекрывалось высоким мнением о собственных способностях, да и диплому кандидата отводилась соответствующая роль.

Редкая удача была связана с неумолимо приближавшимся сроком пуска первенца атомной энергетики УССР. В главке требовали срочно укомплектовать должность зама по науке, а специалистов на реактор РБМК найти не удавалось. Они были пока только на Ленинградской АЭС или промышленных реакторах. Но оттуда никто не соглашался переходить. Даже на Украину...Однако назначение Ничопкина могло и не состояться, если бы ни Азорский Виктор Павлович -главный инженер Чернобыльской АЭС.

Собеседование с начальником Главка в связи с назначением на должность заместителя главного инженера по научной работе длилось не более пятнадцати минут. Затем дверь кабинета отворилась, и в приемную как-то боком выскользнул претендент. Лицо красное, взгляд невидящий. Развернувшись всем корпусом, неудавшийся зам осторожно прикрыл дверь и маленькими шажками побрел к стулу...

Да, крутой нрав начальника Главка был известен всем...

Ватные ноги отказывались поддерживать Ничопкина. Обмякшее тело перелилось на сиденье стула. Лицо начало белеть. Резко выделявшиеся синие губы чуть слышно повторяли: «Я пропал!.. Все кончено!..»

Секретарь налила в стакан воды и протянула ему. Посетитель ничего не замечал. Он сидел, покачиваясь из стороны в сторону, закрыв лицо руками, и продолжая причитать.

Вскоре из кабинета вышел Азорский. Лоб его лоснился.

— Что ж ты так? — не то спросил, не то укорил главный. -Как ты мог такую глупость сморозить? Правильно тебя выгнал! — рубанул он воздух рукой.

Виктор Павлович прохаживался перед неудачником, не глядя на него, от окна к двери и обратно, методично ударяя кулаком правой руки в левую ладошку, что было признаком сильного волнения. Лицо сначала багровое от разочарования и злости постепенно приобретало естественный цвет.

Он думал.

Очень не хотелось признаваться даже себе, что ошибся в выборе зама, хотя понимал , что начальник Главка прав, что с ним необходимо согласиться. Пожалуй, в такой ситуации он и сам тоже выгнал бы дилетанта, несмотря на доброту и свой мягкий характер. Но сроки пуска поджимали...

Одновременно в нем боролось и другое чувство: сомнение в том , имеет ли он право тянуть этого кабинетного человека в ядерную энергетику? Очень вежливый, приветливый, воспитанный, с мягкой манерой разговора негромким голосом. Речь свою пересыпал миллионом фамилий, имен, титулов.

В курсе всех министерских сплетен. Вроде, грамотный должен быть. Правда, физико-математических наук... Подойдут ли ему железки, практика? Получится ли из него энергетик?.. Надо же, такое отмочил!.. Но пускаться-то необходимо. С кем?.. Возможно разберется, поднатаскается, подучится на других АЭС. Все-таки кандидат, пусть и арифметики...

Он внезапно остановился , поднял голову, видимо, приняв решение.

— Ладно, посиди здесь, я сейчас, — сказал Азорский, не глядя на раскисшего зама, и скрылся за дверью кабинета. Ничопкин сидел неподвижно, устремив напряженный

взгляд на красный дерматин, за которым еще витал дух его позора. Мысли в голове путались. Он понимал, что пропал. Что делать? Неужели обратно в общую комнату техуправления, за свой двухтумбовый письменный стол в правом углу?..

Минут через десять главный инженер вышел из кабинета.

— Пошли, — проговорил он напряженно глухим голосом, не глядя на зама.

— Что мне делать? — начал жалобно Ничопкин.

— Что ты раскис как баба? — не выдержал Азорский. -Договорился я, поручился за тебя.

— Может быть, мне надо зайти, поблагодарить, извиниться? — поднял, наконец, глаза Ничопкин. — Как я мог! — уже с некоторым пафосом воскликнул он.

— Да кончай ты. Пошли, — зло бросил главный, направляясь к выходу.

Ему становился неприятен этот человек. Азорский не принимал в мужчинах лесть и слащавость, могучей струей бивших сейчас из воскресшего собеседника.

В коридоре неяркая лампочка горела высоко под потолком в белесом с темными разводами абажуре. При таком свете среди старых дубовых панелей министерских стен не так заметны были пятна на лице новоиспеченного зама и злость в глазах Азорского.

— Поручился я за тебя, — повторил он. — В общем, сказал, что ты переволновался, что еще есть время, что ты поднажмешь... Одним словом, пошли...

Новый зам развил бурную деятельность в поисках «практика». Вскоре его усилия увенчались успехом. Такой был найден. Им оказался один из «пускачей».

4.

В свое время была в стране группа облеченных министерским и научным доверием инженеров-ядерщиков, которые ездили по новым АЭС и проводили физический пуск реакторов — ответственный момент в жизни каждой атомной электростанции. Во время физпуска проверяются и уточняются характеристики активной зоны, их соответствие расчетным.

Группа состояла из дежурных физиков, которые, меняя друг друга, несли круглосуточную вахту около загружаемого атомным топливом реактора. Они же производили необходимые измерения под контролем руководителей физпуска, а результаты передавали в официальную комиссию, включающую научных работников, представителей Генерального конструктора, Научного руководителя и Главка. Комиссия рассматривала очередные результаты и принимала решение о дальнейших действиях.

Одного из дежурных физиков или, попросту, «пускача» и пригласил зам по науке на должность...начальника научно-исследовательского отдела. Аржаников возражал и предлагал Азорскому подыскать более грамотного специалиста...Но зам настоял, убеждая, что тот его правая рука, и что ему с ним работать. Виктор Павлович оказался в сложном положении. Он отлично понимал, что вновь принимаемый «пускач» никакого отношения к науке, конечно же, не имеет. Но с другой стороны у него за плечами присутствие на нескольких пусках реакторов, в том числе и реактора РБМК. Значит, это хоть какая-то, пусть небольшая, но все-таки поддержка на физпуске Чернобыльского реактора... Так на ЧАЭС появился начальник научно-исследовательского отдела. Его фамилия

— Серый — полностью отражала научное кредо владельца.

Анатолий Николаевич Серый, долговязый смуглый парень с копной черных волос после окончания университета по распределению оказался на одной из первых АЭС страны. Проработав пару лет инженером станционной лаборатории, и не видя перспектив применения своего не очень богатого багажа с этикеткой физфака, он решил переквалифицироваться. Но в основные цеха не брали, а во вспомогательные сам не хотел. Заработав два выговора за лень и ошибки в измерениях, Толик и вовсе приуныл. Будущее оставалось в туманной мгле.

В это время прошел слух, что набирают инженеров в группу «пускачей». Работа не пыльная, требования простые

— выполнять, что скажут. Обучение не сложное. Это было то, что требовалось!

Толик приободрился. На курсах старался. Зачеты сдал. Вместе со всеми сдал и экзамен. Удостоверение с печатями и подписями обозначило благополучное завершение смутного периода жизни теперь уже дипломированного «пускача».

С тех пор и ездил Анатолий Николаевич с бригадой таких же как он по атомным станциям страны. Перспективы никакой. Зато командировочные, пусковые премии, банкеты, гостиницы... Такая жизнь устраивала. Это значительно лучше, чем денно и нощно корпеть в бетонном мешке лаборатории. Две, иногда три недели подежурил -три или четыре месяца отдыхаешь. Узкая специализация!

Все бы хорошо, но смущала должность. Скорей бы получить старшего инженера. Все-таки престижнее.

Предложение Ничопкина пришлось как нельзя кстати. Фортуна вновь улыбнулась Серому. Требовалось немного -обеспечить, как это бывало на других АЭС, дежурство на физпуске реактора. Ну, а науку зам брал на себя. Такой тандем устраивал и главного, и зама, и «начальника» НПО.

5.

Очень скоро Ничопкин понял: что к чему. Как выход из трудного положения, решил предложить Аржаникову взять на себя реакторы и станционную науку в качестве ...заместителя Серого.

Борис Владимирович любил работать. И чем сложнее или безнадежнее было задание, тем охотнее он за него брался. Но сейчас... Чем больше думал он над предложением зама по науке, тем больше доводов находил для отказа. Главной целью своего прихода на Чернобыльскую АЭС считал создание лаборатории и организацию исследований по повышению надежности работы реакторов и технологического оборудования станции, что особую важность имело для реакторов РБМК. Для этого пробивал он проект НПО с такой лабораторией в его составе, комплектовал оборудованием и приборами, подбирал штаты. Должность заместителя начальника НПО в этом плане способствовала бы успешному выполнению поставленной задачи. Но своими знаниями и опытом прикрывать невежество новоиспеченного научного светила в лице Серого, взвалить на свои плечи всю станционную науку в дополнение к работе в лаборатории — это было выше его сил, выше его человеческих и физических возможностей... Он отказался, оставшись начальником экспериментально-физической лаборатории НИО.

Дружный немногочисленный коллектив лаборатории уже вскоре после пуска первого блока создал своими силами и смонтировал специальную автоматическую систему контроля за работой главных циркуляционных насосов реактора, которые, как показал опыт эксплуатации, не отличались надежностью, требовали частых регулировок. Внедрение системы позволило продлить безаварийную работу насосов до полугода. На других АЭС таких систем еще не было...

Серый побаивался Аржаникова и в дела его лаборатории предпочитал не вмешиваться, что позволяло продолжать работы по совершенствованию систем безопасности технологического оборудования, утверждая планы работы лаборатории непосредственно у Азорского...

Зам по науке уважал знания и признавал научную и практическую хватку Бориса Владимировича, но его душила жгучая ревность и собственное бессилие по отношению к простому начальнику лаборатории. Авторитет Аржаникова был велик, и в этом зам видел реальную угрозу своему престижу. Однако сделать ничего не мог, понимая, что работа лаборатории необходима станции, создаваемая аппаратура уникальна, а выгода очевидна. Так и существовали на станции рядом две науки: одна официальная с начальником НИО и замом по науке, а другая — истинная во главе с Аржаниковым.

Как-то вызвал Ничопкин Аржаникова к себе.

— Борис Владимирович, вот описание одного

изобретения. Посмотрите, пожалуйста, где у нас можно

его применить и напишите положительный отзыв.

Слово «положительный» неприятно резануло слух. Это был прямой приказ высокого начальника. Аржаников прочитал описание. Предлагалось громоздкое устройство для специальных стендов научных академических лабораторий.

— Геннадий Алексеевич, это устройство не представляет интереса для электростанции, тем более атомной. У нас датчики микроминиатюрные и приспособленные работать в больших радиационных полях.

— Ну, тогда напишите положительный отзыв и просто укажите, что устройство будет использовано на Чернобыльской АЭС.

— Но нам негде его использовать, — возразил Аржаников.

— Это и неважно. Вы только напишите отзыв... Ну что вам стоит? — краснея, добавил Ничопкин.

— Я не могу. Это не честно, — по простоте душевной ответил Аржаников.

— Но я обещал! — вскричал Ничопкин. — Я обещал этим авторам. Это уважаемые люди! Я, наконец, приказываю вам.

Лицо зама приняло надменное выражение.

— Возможно. Но я не пойду против совести, — сухо ответил Борис Владимирович.

— От этого многое для меня зависит! Это, может быть, последний шанс в жизни! — вскричал зам.

Он побагровел. Губы его дрожали. Кулак бил по крышке стола, а ноги отбивали чечетку. Слюни брызгали изо рта и расплывались чернильными пятнами на бумагах. Такую истерику Аржаников видел впервые. И по какому поводу? Отзыв на чье-то изобретение...

— Я не могу в таком тоне продолжать разговор, — сказал он, вставая. Вы тоже кандидат наук. Почему бы не написать самому?

Красное потное лицо зама было повернуто к двери. Глаза метали молнии. Он молчал.

— Извините, — глухо произнес Борис Владимирович и вышел.

Это был разрыв. Полный. Много раз Аржаников мысленно возвращался к неприятной сцене, анализируя ее. Был ли он прав тогда? Стоило ли из-за какого-то отзыва портить отношения с замом, которые и так оставляли желать лучшего? И каждый раз он ловил себя на том, что не смог бы написать липовый отзыв, даже если бы пообещал. Но именно обещать он и не мог, потому что пообещать — значит выполнить. Позже, ненароком, он узнал, что Ничопкина включили в соавторы злополучного изобретения. Это кое-что объяснило.

6.

А вскоре на станции произошло несколько событий, которые круто изменили ситуацию.

Зама по науке приняли в партию, из которой в свое время он был исключен, как говорили, за развод с первой женой. И через некоторое время он уже уехал на строительство другой атомной станции... директором!.. На его месте оказался Серый. Это была очередная гримаса судьбы Толика. Виноват, Анатолия Николаевича!

За эти годы из худого длинного парня с мрачным всегда испуганным взглядом из-под насупленных бровей Толик превратился в разжиревшего грузного мужчину с огромной лохматой головой, для которой ни один размер лавсановых чепчиков не подходил. Живот не помещался в брюки и колыхался во время ходьбы, как бы отдельно от хозяина, впереди него. Больше того он не позволял хозяину приблизиться к письменному столу. Документы приходилось подносить к глазам, а расписываться только вытянутой рукой размашисто через весь лист. По жирному лицу с тремя подбородками всегда стекали капельки пота. По этой причине в кабинете нового зама по науке обычно работал вентилятор: и зимой и летом, а из кармана рабочего халата торчал мокрый от пота платок.

Аржаников никаких дел с замом не имел. Необходимая связь осуществлялась через нового начальника НПО. Им стал Тишкин — молчаливый, безликий, любящий выпить (лучше спирт) и готовый всегда услужить начальству человек. Ранее он работал на одном из промышленных реакторов. На Чернобыльской АЭС оказался после того, как на прежнем месте работы разжаловали из старших в рядовые инженеры. Человек не молодой, знающий физику ядерных реакторов.

Новый начальник НИО был очень удобен. Никогда ни с кем не спорил: ни с начальством, ни с подчиненными. Все молча записывал и обещал посмотреть. На том и кончалось. Это был отличный буфер. Звезд с неба не хватал и не давал хватать другим. Что особенно хорошо — новый начальник не мешал работать.

И лаборатория Аржаникова работала, выдавала полезную научную и техническую продукцию. Одна из разработок позволила существенно повысить безопасность АЭС, доработать «сырой» узел, оснастить автоматической системой контроля первый блок. Экономический эффект более полумиллиона рублей! С согласия Главного конструктора и Главка был заключен договор с московским НИИ на дальнейшее усовершенствование и промышленное изготовление этой системы контроля для третьего и четвертого блоков станции. Система получала расширение функций уже на основе серийного компьютера...

Авария в сентябре 1982 года на ректоре РБМ-К первого блока нарушила размеренный ритм организации работ всех цехов, в том числе и лаборатории. Дал течь технологический канал.

Ремонтные работы, длившиеся полгода потребовали полной отдачи сил всего персонала. Но особо опасные операции достались ремонтникам, которые выбрали все допустимые и недопустимые нормы облучения. Работали без премий, которых лишились из-за аварии, на одном сознании долга...

Однако, как говорят: «пришла беда — открывай ворота», а еще «беда не приходит одна». Через некоторое время начали выходить из строя, а проще сказать, начали образовываться трещины в других каналах, что грозило повторением только что ликвидированной аварии. Дефектные каналы надо было срочно удалять из активной зоны.

Сложность ситуации заключалась в том, что проектная система контроля, смонтированная на реакторе, оказалась неработоспособной, так как просто не «видела» такие каналы. Потребовалось срочно разработать нужную систему.

И вновь персонал ЭФЛ успешно справился с необычной и трудной задачей: в фантастически короткий срок аппаратура контроля была создана! Можно начинать измерения по обнаружению дефектных каналов. Среди почти 2000 штук надо было отыскать единицы! Это -проверка всей активной зоны реактора первого блока!

Небывалый процесс для атомной энергетики страны. Это делалось у нас впервые.

Сотрудники лаборатории работали с персоналом реакторного цеха, разбитые теперь по двум бригадам. Трудились поочередно, иногда по двенадцать часов в сутки, сменяя друг друга. А Борис Владимирович работал с ними один... Не положен ему заместитель по штату... Правда, иногда выручал Володин, старый товарищ еще по прежней работе, с которым делили один кабинет, хотя у того своих забот хватало. А часто бывало, что летучка приезжала среди ночи и увозила из дома еще не успевшего как следует заснуть начальника лаборатории...

Вот таков он легкий льготный хлеб энергетика АЭС...

8.

Авария на первом блоке и его простой не прошли бесследно для Азорского: он был отстранен от работы, хотя его вины в происшедшем не было.

Новым главным инженером Чернобыльской АЭС неожиданно для работников станции назначили Фокина, работавшего ранее начальником электроцеха.

Справедливости ради, необходимо кое-что уточнить. После окончания политехнического института Вадим Алексеевич (так звали нового главного) работал дежурным инженером на тепловой электростанции, затем главным инженером, а потом и начальником районной электрической подстанции. На ЧАЭС пришел задолго до пуска первого блока начальником электроцеха.

И все бы ничего. Цех на хорошем счету. Начальник требовательный. Да перестала устраивать его, выпускника-электрика с красным дипломом должность рядового начальника цеха. Маловато почета, известности, власти... Решил испробовать себя на номенклатурной, партийной работе. Попросился в секретари парткома станции. Ну, а поскольку добровольцев на это престижное место было маловато, а точнее, никого кроме него, то его и избрали.

Деятельность на новом поприще он начал с размахом. Потребовал себе новый просторный, как у главного инженера, кабинет и официального технического секретаря-машинистку. Дали. Райком, а позднее и обком охотно поддержали притязания своего нового коллеги.

Власть преобразила бывшего начальника цеха. Он видел в своем лице проводника линии партии в масштабах Чернобыльской АЭС и начал раздавать руководящие указания не только начальникам цехов, но и главному инженеру, и даже директору станции. Такое рабочее рвение несколько насторожило райком, поскольку не всегда вписывалось в дипломатические рамки, которые установились между дирекцией и партийными органами. Энтузиазм нового парторга не был воспринят и на ЧАЭС, поэтому на ближайшем партийном собрании Цезаря переизбрали. Возникла необходимость возвращаться в производство. Но куда?..

Прежняя должность начальника электроцеха занята толковым грамотным специалистом. Цех твердо держал первенство среди подразделений основного производства станции. Да и микроклимат в коллективе явно оздоровился при новом руководстве. На нижеоплачиваемую должность секретаря парткома, хотя и неудавшегося, назначить не могли. Не принято. Ущемляет престиж партии. Но вакантных должностей эквивалентных начальнику цеха или выше не было. Тогда и ввели в штаты условную единицу — зам главного инженера по новым блокам. Она должна была существовать до первой освободившейся эквивалентной по престижу должности.

Надобности в таком нововведении не было никакой. Всеми делами строительства новых блоков на станции руководил заместитель директора по капитальному строительству, у которого в подчинении был большой отдел капстроительства — ОКС. Но таковы традиции.

А вскоре случилась та самая авария, и Азорского сняли.

По прямому представлению киевского обкома КПУ (помнят коллегу!) главным инженером атомной электростанции поставили человека весьма далекого от ядерных проблем, но проверенного на номенклатурном поприще.

Фокин занял высокое кресло без каких бы то ни было угрызений совести, напротив, с чувством удовлетворения. Человек не глупый, но беспредельно самоуверенный и наглый он рассудил предельно просто: «раз сюда поставили — значит, достоин!». Теперь его мнение стало основополагающем, а слово — законом.

В его лихих, резких до развязности выступлениях на всяких собраниях и активах самоотверженно отстаивалась официальная линия, поддерживались указания сверху. Существо дела его, как правило, не интересовало. «Для этого есть клерки», — считал он. — «Главное — дать людям указания, обозначить цель».

Позиция нового главного инженера полностью устраивала Главк. Отличный исполнитель! Настоящий коммунист! Не подведет!..

Первое, с чего он начал — запретил вход в свой кабинет и начальникам цехов и подчиненным. Только через секретаря! Даже разговор по телефону был возможен лишь после получения разрешения через секретаря.

Вторым большим делом стало переоборудование личного кабинета. Пригласили из Киева художников, дизайнеров. Старались три месяца...Косые панели фанеровки стен, встроенная мебель с электронными часами и телевизором, фанерованная ценными породами дерева, чайный уголок... Тамбур входной двери полностью поглотил все звуки: ни из кабинета в приемную, ни из приемной в кабинет. Теперь лишь красные потные лица выходящих посетителей говорили о высокой температуре рабочей атмосферы в кабинете.

Аржаников пару раз пытался, разумеется, через секретаря испросить разрешение на аудиенцию. Куда там. Только услышав фамилию, Фокин бросал отрывисто своим мягким рокочущим баритоном: «К заму по науке». И отключался.

9.

Новый главный одевался небрежно, считая это демократическим стилем современной моды. Но от подчиненных требовал строгости в костюме. Особенно доставалось Зиночке, молоденькой секретарше с большими голубыми льдинками глаз. То у нее юбка коротка и помята, то ее наряд какой-то блеклый, о наоборот слишком вызывающий... Солдафонские шуточки и гогот главного повергали хрупкое создание в смущение. Она часто краснела, отворачивалась и убегала из кабинета. У себя в приемной в уголке за большим сейфом платочком промокала выступающие слезинки. Не единожды призывала кару небесную на грубияна и нахала. Но толи Господь ее не слышал, толи кара не действовала, но все было по прежнему, грубиян процветал. А ей ничего не оставалось, как сидеть за огромным письменным столом в приемной, проглотив очередную обиду. Надо было терпеть. Она заочно училась на третьем курсе и сменить работу предполагала лишь на следующий год. Трое секретарей не ужились после прихода нового главного. Зиночка была уже четвертой. Лишь возможность позаниматься и квалифицированные консультации специалистов АЭС держали ее здесь. Фокин никогда не здоровался с ней. И вообще он перестал замечать подчиненных...

Так была отмечена на станции смена главного технического руководителя АЭС.

Однако очень скоро все яснее и яснее начала проступать тяга главного к административной и финансовой деятельности. Ему доставляло большое удовольствие занимать кабинет директора, когда тот уезжал в командировки или в отпуск.

То ли от избытка свободного времени на работе, то ли от желания приобщиться к основам ядерной науки, то ли от общительности характера, но кумиром его стал Серый. Теперь эта пара, как правило, находилась в одном кабинете, в кабинете главного. Поговаривали, что чайный уголок не всегда устраивал неразлучную пару. И верно, вскоре в кабинете появился холодильник «Ока», а у окна обосновалась необычная тумбочка. Злые языки называли ее баром. Но пока ни одному из простых смертных не удалось увидеть своими глазами содержимое ни холодильника, ни заморской тумбочки. А интересы нового главного и нового зама по науке совпали не только на почве ядерных превращений.

Чисто случайно Аржаникову в ГАИ как-то попали на глаза документы на водителя Серого Анатолия Николаевича, который «управлял автомобилем в состоянии алкогольного опьянения». Там же среди прочих бумаг находилось ходатайство главного инженера

Чернобыльской АЭС о закрытии административного нарушения, совершенного замом по науке. Оказалось, что ГАИ по приказу начальника горотдела аннулировала Протокол и Постановление об административной ответственности Серого. На станции об этом никто не знал. Даже в парткоме. Главный считал, что нельзя бросать тень на безупречную репутацию коммуниста и руководителя науки.

Было и другое, когда сам Фокин не смог въехать в ворота собственного гаража, которые почему-то стали вдруг очень узкими. Пострадали фара и переднее крыло «Жигулей». Ремонт на СТО произвели быстро. Чернобыльской АЭС это обошлось всего в десять баллонов углекислого газа. Дешево и сердито. В другой раз Фокин не уступил дорогу «КАМАЗу». Результат — трещина позвоночника. Больничный лист о «травме на производстве» закрыли лишь через полтора месяца. Появились сомнения у психиатров...

Так что были основания у тех слухов, были...

А главный, возвратившись из больницы, решил вдруг заняться ядерной физикой. Но внезапно возникший интерес к ядрам столь же внезапно и угас. Нет, не для него эта материя! И вообще, почему он, главный инженер должен разбираться в том, что там происходит внутри атомов. Какая разница, в конце концов, тепловая, гидро или атомная — все равно электростанция! Значит должна давать электроэнергию, а остальное — дело начальников цехов и их персонала. «Задача главного инженера — общее руководство», — решил он. — «Министр энергетики начинал еще с плана ГОЭЛРО. Ему было все равно. Он об атомах и не слышал. И ничего — руководил десятки лет!

А Рыков? Совсем недавно был как и он сейчас начальником электроцеха АЭС, потом замом главного инженера Чернобыльской АЭС по эксплуатации. А сейчас Главный инженер Главка! Или этот, Ничопкин...И всего-то был замом по науке и, на тебе, сразу директор АЭС. А теперь, говорят, уже в ЦК! Заведует всей атомной энергетикой страны. Чем же я хуже? Все то же и так же!..» На этом проблески угрызений совести угасли. Все в порядке вещей. Главное — четко выполнять указания руководства.

Не знал Фокин кое-каких тонкостей, а среди них той, что Рыковы и Ничопкины дружили семьями . Давно, еще с Припяти. Что они близки по духу и стилю руководства. Что именно Рыков посоветовал кому надо в Москве посадить молодого талантливого кандидата наук в директорское кресло...

Ходили слухи, что на коллегии в министерстве, когда обсуждалась кандидатура Фокина на должность главного инженера, директор выступил категорически против. Он характеризовал отрицательно как деловые, так и человеческие качества претендента. Но Рыков одернул, сославшись на обком, и добавил, что «лично знает Фокина по совместной работе на ЧАЭС, когда тот был начальником электроцеха», что «он исполнительный товарищ, всей душой преданный делу партии», что «с ним легко». В заключение директору было указано, что «здесь не рынок, кого Главк даст — с тем и будете работать».

После коллегии Иванченко попросил перевести его на другую АЭС. Он жертвовал своей мечтой, главным итогом всей своей жизни — Чернобыльской АЭС и городом Припять. Но работать с Фокиным — главным инженером не считал для себя возможным. Поговаривали, что и сейчас он уехал в Москву за новым назначением.

В конце лета прошла волна сокращений расходов на
опытно-конструкторские работы. Главк требовал
пересмотреть их перечень. Серый полностью снял
финансирование продолжения разработки

автоматизированной системы контроля по лаборатории Аржаникова.

Борис Владимирович не сказал персоналу об этом, не хотел расстраивать людей, которые работали с огромным энтузиазмом, не считаясь с личным временем. Система ДОЛЖНА контролировать ВСЕ блоки! А сам вынужден был идти на прием к Анатолию Николаевичу. Тот долго слушал, тяжело отдуваясь, а потом прогромыхал натужным голосом.

— А на какой станции вы видели такие системы?

— Это наша разработка, нашей лаборатории, — ответил Аржаников.

— Вы что же, считаете себя умнее других? — хмыкнул Серый. — Столько лет существует атомная энергетика, и все были дураками. Никто не догадался. А ваша лаборатория вдруг все решила и разработала. Сказывались плоды просвещения. Однако решение о

включении в список на финансирование работ мог принять только он, зам по науке! Надо продолжать, надо искать выход.

— Не вдруг, — спокойно возразил Аржаников. Он сдерживал себя: главное не заводиться, спокойно, спокойно. — Мы давно занимаемся этим направлением. На первом блоке успешно работает наша система уже два года. Вы это знаете...

— Вот и пусть работает, — перебил Серый. — Потом посмотрим. А сейчас не подпишу, нет денег, — добавил он с важным видом, подчеркивая, что отстаивает государственные интересы.

— Что же делать? — изменил тактику Аржаников, как бы спрашивая совета, приглашая к обсуждению вопроса по существу. — Москвичи не смогут без денег закончить работу. И тогда остальные блоки останутся без систем контроля.

— А мы аннулируем договор. Надо экономить, -улыбнулся Серый, довольный удачной, по его мнению, мыслью, давая еще раз понять всю важность момента, когда он решает вопросы финансового благополучия государства.

Наступила тягостная для Аржаникова пауза. Он вновь растерялся. Интеллект собеседника ставил его в тупик, выхода из которого не было видно. Наконец, ему показалось, что он нашел еще один вариант.

— Анатолий Николаевич, эта разработка согласована с Главным конструктором и Главком. Она выгодна станции. Мы повышаем надежность.

— Она и без вашей работы надежна. Именно Главк и предложил сократить ассигнования на следующий год.

— Но можно, вероятно, снять с других тем, менее перспективных и жизненно важных. Эта уже дала полмиллиона за полгода и только на одном первом блоке, повысив безопасность.

— Вот, — ухватился, наконец, Серый за слово «уже», -надо, чтобы и другие что-нибудь дали. Им тоже средства нужны. А вы пока подождете. Есть система на первом блоке — хорошо. Будут деньги — сделаете и на другие.

— Это не мы делаем, проект изготавливает московский НИИ.

— Тем более. А то «наша разработка»! — ехидно захихикал зам, уловив, наконец связь с НИИ.

— Да, идея и разработка в основном наша, а изготовление их. У них есть экспериментальный завод и монтажные участки. У нас в лаборатории для изготовления полномасштабных установок для других блоков нет ни сил, ни средств. Но финансирование обеспечивали мы с одобрения Главка, который выделял на это средства. Это головные образцы по министерству.

— Вот вы и тратите деньги для своего удовольствия, -загремел зам. — Есть НИИ. Я запрещаю вам заниматься этим направлением! Есть специалисты. Пусть они и работают.

Пухлые руки зама бегали по столу, перекладывая бумажки с места на место. И без того красное лицо стало пунцовым. Неужели этот начлаб не понимает, что здесь я решаю!

Борис Владимирович тоже исчерпал, казалось, все аргументы. Он не знал, как поступить. Сознание, что многолетний труд двух коллективов под угрозой, удерживало его в кабинете.

— Я вынужден пойти к главному, — после долгой паузы промолвил Аржаников.

— Он не примет, — усмехнулся Серый, глядя в глаза с видом явного превосходства. Здесь он знал все и был уверен заранее в возможной реакции.

— Тогда к директору.

— Он уехал на две недели, — продолжал улыбаться, успокаиваясь, тот.

Он не пытался скрывать чувство радости и своего превосходства над этим строптивым подчиненным. Его подчиненным! Наконец-то, он ПРОСИТ. У него!

— Анатолий Николаевич, так нельзя, — с досадой проговорил Борис Владимирович.

— И вообще, я скажу Тишкину, мы проведем вам внеочередную аттестацию. Посмотрим, чем вы там занимаетесь, — уже гремел голос зама, закусившего удила от сознания своей значимости, своей безграничной, бесконтрольной власти над этим...

11.

Разговор с замом по науке не прошел бесследно. Сердце в этот раз не смогло справиться с очередным стрессом. Больничный был выписан сразу на две недели. Режим -полный покой.

Аржаников из дома позвонил в Москву в НИИ, объяснил ситуацию. Коллеги обещали помочь. Им тоже не хотелось прекращать перспективную разработку. Решили включить ее окончание в число собственных бюджетных работ. По рекомендации Главка к ним уже обращались другие АЭС с просьбой изготовить аналогичные системы. Однако сначала нужно довести наладку и проверку работы всех узлов головного образца. А это возможно только с участием авторов — сотрудников лаборатории Аржаникова.

По Договору автором разработки считался НИИ, а Чернобыльская АЭС выступала в роли «Заказчика». Таковы формальности и условия договора.

Долго тогда шло экстренное совещание в лаборатории. Жаль было истинным разработчикам добровольно отказываться от своего детища, которому отдано столько души и сил. Взамен Договор позволял надеяться через два года получить действующий головной образец системы для всех остальных блоков станции в современном заводском исполнении. ЭФЛ жертвовала престижем ради безопасной работы АЭС. Парадокс, но такова жизнь. Престиж, авторство и премии — цена этого Договора.

Условия труда по потогонной системе «день-ночь», непрекращающиеся стрессы доконали неугомонного начлаба. Сердце забастовало. Врачи запретили физические и эмоциональные нагрузки, запретили работать в зоне радиоактивного излучения. А разве возможна работа физика-ядерщика на атомной станции без облучения!?..

Внедряли систему уже без участия Аржаникова.

12.

Торжественные проводы начальника ЭФЛ на пенсию организовали в НПО на том самом девятом этаже, который построен по его проекту. Володин, товарищ, с которым они проработали более десяти лет, рассказал о вкладе Бориса Владимировича в развитие отечественной атомной энергетики, о нем самом, сыне малограмотных родителей, который стал Ученым, имеющим не мало печатных трудов, даже изданных за границей. Одно из его изобретений, повысившее безопасность ядерных реакторов, экономило государству четверть миллиона рублей в год. На авторское вознаграждение был куплен автомобиль «Жигули», на котором хозяин и теперь ездил на работу...

Зачитали приказ директора Чернобыльской АЭС о награждении Ветерана Труда Аржаникова Бориса Владимировича ценным подарком — программируемым калькулятором. Это была его давняя, но очень дорогая мечта. Теперь можно будет заниматься научной работой и дома. На пенсии времени много.

Между прочим, надо сказать, что в лаборатории был всего один такой калькулятор. На всех. Расчеты вели в основном на логарифмических линейках, а иногда и просто на конторских счетах...

Выступали сотрудники, знавшие Аржаникова еще до переезда на Чернобыльскую АЭС. Среди них и Петр Мишин, проработавший с ним более двадцати лет. Они с Борисом примерно одного возраста, и по многолетней привычке называли друг друга на «ты» и по имени.

Надо сказать, что Аржаникова тяготили официальные дипломатические отношения, тем более между хорошо знакомыми людьми и на работе. Это отвлекало мысли от основного вопроса, мешало думать, требовало настороженности, подчеркивало субординацию. Он не любил чинопочитания. Лишь нехорошим людям никогда не говорил «ты», как бы держал их на расстоянии, не подпуская к себе скверну. А на «вы» обращался лишь к людям, которых особенно уважал, подчеркивая тщательность соблюдения этикета.

Мишин на прежнем месте работал у него лаборантом. После ухода Бориса, он не захотел оставаться с другим начальником и приехал на ЧАЭС с семьей следом за Аржаниковым, где вновь устроился к нему на работу лаборантом. Так же поступил и старший инженер Сухов Николай, соавтор ряда его разработок.

Выступавшие говорили от души, от чистого сердца. И то, что они сейчас рассказывали, для многих присутствующих явилось откровением...

Как редко мы говорим о своих товарищах. Как мало знаем о них. Что же это такое? Почему люди далеки друг от друга? Почему сказать ласковое слово товарищу стыдно? Почему кроме хоккея и футбола нет тем для разговоров? На работе — инструкция. После работы -автобус, магазин, очередь. Дома — экран телевизора. Живое слово заменили динамиками, а песни — ревом, воплями и дециБелами грохота. Сплошные диссонансы и на сцене и в жизни.

Бывает, человек рядом страдает, но вида не подает — не принято. А ты повернись к нему лицом, улыбнись, дай немного своего тепла, поделись своей радостью. Радость на двоих всегда в два раза больше, а беда на двоих делится, становится в два раза меньше! Как же запугала жизнь наши поколения. Как боимся открыть свою душу соседу. Боимся насмешки, сплетен, предательства. Жизнь такими сделала: молчаливыми, замкнутыми, настороженными... Вот и заменили живое общение телевизором, чтобы прятать мысли свои.

А не пора ли учиться говорить? То, что душа желает, а не по указке, не по инструкции. Не пора ли расправить согнутые сутулые плечи , встряхнуть головой, сбросить с себя плесень пустой говорильни. Как хочется открыть форточку и вдохнуть полной грудью глоток свежего пьянящего бальзама свободы! Оживить покрытые коростой всеобщего недоверия кровоточащие раны мятущейся души, разорвать путы бумажных оков, испещренных хвалебными дифирамбами в честь власть имущих. Как хочется стать человеком не с большой буквы — это уже было — а обычным земным со слабостями и недостатками, со своими собственными суждениями, со своими желаниями, со своими бедами и радостями, а не только с теми, что «на всех одна».

Провожали Аржаникова из зоны строгого радиационного режима, где размещался НПО, шумной толпой. Впереди несколько человек с огромными букетами цветов, а за ними окруженный коллегами, несущими подарки, Борис Владимирович. Шутки, смех, веселый гомон, яркие краски среди белых лавсановых комбинезонов и пластикатовых полов — это надо было видеть и слышать! Такого еще не было. Никогда. Редкие встречные работники дневной смены, пораженные необычным зрелищем, уступали дорогу радости и веселью. Завидев Аржаникова, понимали в чем дело и желали ему крепкого здоровья, хорошего отдыха.

Прапорщики охраны на выходе настороженно замерли, завидев приближающуюся от санпропускников толпу. Они наотрез отказались пропустить подарки без материальных пропусков, не принимая никакие объяснения. Инструкция... О пропусках действительно, как оказалось, никто не позаботился. Выручил начальник охраны, который случайно оказался невдалеке. Обернувшись на громкие голоса, и увидев толпу около КПП, он подошел к постам. Узнав, в чем дело, рассмеялся и разрешил пропустить.

— Такое раз в жизни бывает. Счастливого заслуженного отдыха! Крепкого здоровья, Борис Владимирович! -сказал он, пожимая руку Аржаникова. — Не забывайте нас. Мне передали распоряжение директора и я уже дал указание, чтобы ваш пропуск не трогали. Он будет на месте. Приходите в любое время, когда соскучитесь.

— Спасибо, Артем Николаевич, — обрадовался тот, -Обязательно приду. Теперь самая работа начинается. Никто отвлекать и мешать не будет. И ЭВМ своя! -похвастался он, показывая калькулятор.

Первые дни на пенсии проходили под впечатлением проводов. Отдыхал. Отсыпался.

Но уже недели через две Аржаников стал ощущать смутное беспокойство. Ему казалось, что он что-то забыл, не сделал, не сказал. Но не мог вспомнить, что именно. Тишина дома начинала угнетать. Всем существом он ждал телефонного звонка. Оттуда. С работы. Его беспокоило, что там что-нибудь не так делают. Вот-вот они позвонят, спросят... Но телефон молчал. Совета никто не спрашивал.

Борис несколько раз звонил сам. Его приветствовали, интересовались здоровьем, а по работе говорили, что все в порядке... Становилось стыдно, что отвлекал людей от дела.

Так постепенно входило в его жизнь Одиночество. Не то, когда один без друзей. Нет. А то, когда без рабочего коллектива, без повседневных забот, без оперативок, без внезапно возникающих мелких и покрупнее вопросов, требующих срочного решения. То была жизнь! Его жизнь!

Только теперь он с ужасающей отчетливостью понял, что Жизнь осталась там, а здесь — существование! Каждодневное, известное до мелочей, отработанное до автоматизма существование. Жизнь остановилась. Что-то оборвалось. Нарушился привычный ритм: не надо рано вставать, спешить, волноваться... Вместо горячих оперативок, живой работы — пустота... Все больше им овладевало сознание собственной бесполезности, ненужности. Вывод о бесцельности существования, видимо, и есть самый тяжелый итог раздумий в при выходе на пенсию... Сон стал беспокойным. Росло внутреннее напряжение. Сердце не успевало за ночь отдохнуть, а мозг не прекращал бодрствовать даже ночью.

Почувствовав безысходность подобного существования, Аржаников понял, что надо перестраиваться, менять образ жизни, переоценивать ценности, искать новые цели, которые теперь должны стать главными. Нужна перспектива, нужна точка опоры в жизни. Новая. И срочно!..

В первую очередь требовалось поправить здоровье. Летом — дача, зимой — бассейн. Врачи не разрешали, но он начал постоянно постепенно грузить организм, чутко прислушиваясь ко всем перебоям. Медленно, очень медленно начало возвращаться чувство жизни, бодрости, борьбы.

На это лето возлагались особые надежды: подготовиться к осени и вернуться к научной работе. Незаконченные исследования и расчеты по надежности работы графита в реакторе ждали в желтой папке в тумбе письменного стола. Но голова еще не была готова к интенсивной нагрузке. Быстрая утомляемость не проходила... Лето должно помочь.

Сегодня первый выезд на дачу в этом году. Все соседи уже давно закончили «посевную». Но Борис ездил в Ленинград на тридцатилетие выпуска, а жена не хотела одна начинать полевые работы. Теперь надо наверстывать. Сегодня пятница. Два выходных дня при солнечной погоде, какая стояла уже вторую неделю, позволят сократить отставание, а в предстоящие длинные майские праздники можно будет полностью закончить первоочередные работы.

Взяв на лоджии велосипед, Борис на выходе взглянул на термометр. Двадцать три. Опять летний день! Очень хорошо. Зашел в кабинет за удостоверениями дружинников. Сегодня обязательно надо сдать их на продление...

Взгляд скользнул в окно. Отсюда из кабинета прямо из-за письменного стола станция была видна как на ладони. Этот вид создавал мостик в былую напряженную, полную нерешенных задач, срочных заданий, бурлящую жизнь. Невидимая ниточка связывала сегодня и вчера, придавала уверенности в необходимости существования, помогала избегать меланхолии. Его работа нужна там. Он улыбнулся приятным мыслям...

Собачонка почувствовала, что хозяин намеревается уходить, и заняла позицию у двери. Однако это не входило в его планы. Пообещав нервно перебиравшему лапками Чебурашке скоро вернуться, Борис вывел велосипед на площадку и вызвал лифт.

14.

Припять молодой город. Средний возраст жителя всего двадцать шесть лет, а ему немногим больше половины. Название свое он получил от быстрой полноводной реки. Правда, в город она еще не вошла. Пока только разрабатывается проект этого торжества в виде гранитной набережной в будущем шестом микрорайоне, но в качестве представителя реки уже сегодня почти в центре города давала приют белоснежным ракетам углубленная старица, которую припятчане называли по-свойски «стариком».

Речной вокзал балконом навис над водой, и с его смотровой площадки, на которой любили гулять горожане, открывался незабываемый вид на бесконечный сосновый лес, малахитовым ожерельем обрамлявший реку там за намытыми песчаными дюнами будущего шестого микрорайона. Перед ажурными колоннами входа в здание вокзала сразу за асфальтированным подъездом раскинулась огромная клумба кустов роз, весело зеленевших молодой листвой. Здесь был узел, куда сходились лучами широкие городские магистрали, с каждой из которых летом еще издали были видны и речной вокзал и красно-белая пена цветущих роз.

Напротив, за клумбой на широкой площади с фонтаном «Прометей, несущий огонь людям» привлекал внимание широким входом с колоннами кинотеатр «Прометей». Дальше к нему вплотную примыкала гордость припятчан -школа искусств. А сразу за ней раскинулась бескрайним морским простором Дворцовая площадь, по которой белым океанским лайнером гордо плыл Дворец культуры «Энергетик».

Здесь центр города с красавицей высотной гостиницей, зданием горисполкома и горкома, торговым центром и универсальным магазином «Радуга», в широких окнах-витринах которого веселым хороводом разноцветных букв манила к себе праздничная ярмарка. У самого входа в магазин в одном из окон уже стояла большая красная единица, у подножья которой из разноцветных бумажных цветов складывалось слово «май».

На проспекте Ленина, начинавшемся там вдали на въезде в город у «горбатого» моста через железную дорогу и упиравшемся здесь на площади в колонны парадного входа дворца, уже вывешены гирлянды разноцветных лампочек иллюминации. Электрики, стоя в металлическом цветке автовышки, подключали провода.

Праздник близко, и город готовился встретить его.

Припятчане любили свой город, как художник любит созданное своими руками произведение, как композитор созданную песню, как мать свое дитя. Из уст в уста передавались стихи — гимн родному городу.

На песчаной круче, Над рекой могучей, Средь лесов сосновых и полей, Стройными рядами Белыми домами Вырос добрый город юности моей. Улицы прямые. Лица молодые. На проспектах зелень тополей. И повсюду дети, Лучшие на свете. Милый белый город юности моей. Трудовой и статный, В праздники нарядный, Вечером в гирляндах фонарей. Есть тут, чем гордиться, Белый город-птица, Лучший в мире город юности моей.

Да, жители могли гордиться своим городом! В короткий срок здесь на пустом месте своими руками они создали город-сказку. Прошел даже слух, что главного архитектора выдвинули на соискание Государственной премии. Город Припять и его зодчий заслуживали того.

15.

Борис не спеша ехал по улицам в этот утренний час, когда солнце еще не жгло, когда воздух был чист, прозрачен и напоен весенним ароматом, когда на тротуарах не было детей, а редкие прохожие не спешили спрятаться в четырех стенах от зноя. Машин тоже пока мало. Трудовой день только начался.

Борис смотрел по сторонам и радовался, отмечая новые приметы близкого праздника, видя, как на глазах хорошеет город, как среди молодой зелени деревьев то здесь, то там ярко заалел кумач флагов.

На Дворцовой площади машины-поливайки мыли асфальт, наполняя воздух испаряющейся влагой. Кроме негромкого урчанья их моторов других звуков не было. Тишина. И слышно, как громко шуршат шины велосипеда об асфальт.

В гаражах тоже тихо, как бывает в обычный рабочий день. Лишь кое-где ворота боксов открыты. Готовят машины к техосмотру, который проводится завтра и в воскресенье. Надо спешить.

Аржаникова в связи с техосмотром беспокоили свои проблемы. Будучи начальником дружины ГАИ города, он отвечал за организацию отряда дружинников проверяющих состояние транспорта. Правда, в эти выходные дежурство организует заместитель, а Борис едет на дачу. Ему пока стыдно даже появляться «на людях» с лысыми сточенными до нельзя передними покрышками. Как пригнал с капремонта зимой, так и стоит. Надо бы заметить, да сердце не позволяет выполнить эту тяжелую теперь для него работу. Перебортовка всегда проблема. Обычно приходится долго собираться «с духом». Сегодня состояние тоже оставляет желать лучшего. Может, удастся после праздника?..

Открыв настежь ворота гаража, он зажмурился. Солнечные лучи падали прямо в бокс и отражались от свежей краски, сверкая и переливаясь в голубоватом хроме бампера, фар, молдингов. Сердце автолюбителя затрепетало от умиления. Со станции обслуживания пригнал ее морозным пасмурным днем и с тех пор не был в гараже. Сегодня при солнечном свете он сам видел ее впервые.

Взгляд скользнул вниз. Вот! Вот его позор: до конца изношенный протектор передних колес. Езда с такой резиной запрещена! Штраф. Впрочем, это Бориса не смущало. Штрафа, конечно же, не будет. Своя автоинспекция... А может, все-таки попробовать заменить сегодня?

Установив на машину привезенный вчера на подзарядку свежий аккумулятор, включил стартер.

Не сразу, неохотно, как бы не желая пробуждаться от зимней спячки, посапывая и чихая, «старушка» все-таки завелась. Выплюнув два три раза клубы белесого дыма, чихнув последний раз и прокашливаясь, она медленно набирала обороты. Потом вдруг, как бы окончательно проснувшись, весело и быстро застрекотала. Утопив немного подсос, Аржаников вывел машину из глубины гаража на солнце. Снял рубашку и пожалел, что не захватил плавки. Солнце пекло по летнему.

Надо сначала поставить сиденье для Ани, которое снималось на время ремонта. Это на сегодня главное. Три болта вошли и завинтились хорошо. Четвертый никак не влезал в отверстие: результат «ударной» работы на СТО. Пришлось сиденье снять и отнести обратно в гараж. Непредвиденная задержка. Злополучное отверстие повреждено при сварке. Надо заново сверлить и нарезать резьбу. А такой инструмент дома. Придется ехать... А по пути можно заскочить в ГАИ.

В просторном вестибюле горотдела милиции за стеклом во всю стену был виден сидящий у пульта дежурный по городу, который приветственно кивнул. На молчаливый жест Бориса рукой влево, кивнул еще раз. Все ясно, значит, Володя у себя.

В кабинете старший лейтенант милиции Владимир Черный небольшого роста, коренастый светлый блондин с круглым лицом что-то писал. Подняв глаза, и увидев вошедшего, улыбнулся и указал на стул около своего стола.

Борис прошел и сел.

— Здравствуйте, Борис Владимирович, — продолжая писать, сказал Черный, — давненько я вас не видел.

— Здравствуй, Володя, — ответил Борис. — В Ленинграде был. На юбилее, только позавчера возвратился.

— Ну, тогда понятно. Поздравляю.

— Да нет, на юбилее выпуска нашего. Со своими встречался.

— Что же, все равно можно поздравить. Это приятно, когда друзья не забывают.

Он закончил писать, поставил дату и расписался.

— А что, разве здесь работа заглохла? — спросил Борис.

— Да нет, что вы! Ребята молодцы, стараются. И на эти выходные списки есть. Вот они.

Он прихлопнул ладошкой листки со столбиком фамилий. Внизу стояла подпись Юры. Значит, тот не подвел.

— Ну, что вы. Нет, конечно! — рассеял сомнения Черный.

— А как твоя наука? — кивнул Борис на стол, где лежали два толстых учебника.

— Вот грызу. В понедельник зачет, — посмотрел и Володя на учебники.

— А почему же ты здесь грызешь, а не дома? Ты же в отпуске, — сощурил глаза Борис.

— Начальство отозвало. Праздники, — улыбнулся Володя.

— Ничего, поможем и с праздниками. Ты Юре напомни.

— Я уже говорил. Он обещал выделить патрули с машинами.

— В воскресенье напомни, чтобы списки заранее дал. Меня в городе не будет, так что, он за старшего. А здесь я удостоверения принес на продление, — сказал Борис, кладя пакет на стол.

— Хорошо. После праздника продлим, — пообещал Черный.

— Ну, будь здоров. Грызи, грызи... Ни пуха... — пожал руку Аржаников.

— К черту!.. До свидания, — попрощался старший лейтенант.

17.

Часы в вестибюле показывали половину второго. «Еще в магазин успею», — подумал Борис.

До «Восхода» не более двухсот метров. Магазинчик небольшой, но там было все необходимое из продуктов, даже кондитерские изделия в штучном отделе. Сегодня надо взять хлеба на два дня, сахар, кефир и... что-нибудь из воды.

Жара давала себя знать. Квас в городе весь выпили. Свежий обещали привезти из Чернобыля только завтра. А что делать сегодня?..

Подъезжая к магазину, Аржаников в зеркало увидел, что за ним пристраивается бежевая «Волга». Номер был знаком. Это Павел Ильич Сушко — первый мэр города Припять.

Из машины вылез полный мужчина лет пятидесяти в светло сером костюме и салатного цвета сорочке. Русые вьющиеся волосы спадали на две стороны непокорными вихрами. Увидев Аржаникова, мэр пошел ему навстречу.

— Приветствую, Борис Владимирович, — сказал он, пожимая протянутую руку.

— Здравствуйте, Павел Ильич. Рад вас видеть. Какими судьбами в наш магазин?

— А у меня все магазины «наши», — улыбнулся Сушко. -Как самочувствие?

— Ничего, спасибо. Выцарапываюсь, — ответил Борис. -А как вы?

— Тоже пока бегаю. Скучать некогда.

— Павел Ильич, мы там дали архитекторам свои предложения по дороге у гаражей. Вам говорили?

— Да, я в курсе. Проектирование пока не закончено. Но вы молодцы, не забываете свой город. Дельное предложение.

Разговаривая они поднялись к дверям магазина. Аржаников открыл дверь и пропустил Сушко вперед. В торговом зале простились. Мэр пошел к служебной двери, а Борис к стеллажам с товарами.

ГЛАВА 2 Б У НИ.

1.

Фокин положил трубку.

Неожиданный звонок из Главка. Странно. Главный просил потерпеть до понедельника и не останавливать один из готовящихся двух блоков. Любой, на выбор.

На плановый ремонт сегодня должны стать два блока: первый и четвертый. Все было утрясено. И вдруг... Конечно, лучше бы задержать четвертый — он новый, всего два года работает, выдержал бы, кажется еще немного. Но Главный, услышав его запас стержней, только крякнул. А о первом спросил, выдержит ли он два дня?

— Конечно! Что за вопрос. Раз надо — значит, выдержит,

— проворковал Фокин с улыбкой своим мягким баритоном.

— Спасибо. Выручил. Привет супруге.

В трубке послышались короткие гудки. «Видно, что-то где-то случилось», — подумал Фокин. На высокой оперативке, которая закончилась всего полчаса назад, никаких намеков на ЧП не было.

Рапортовали директоры атомных станций о выработанных миллионах килоВатт-часов, о ходе строительства новых блоков, о плановых ремонтах. Как всегда, начальник Главка просил сократить сроки, поджаться, поднажать. Досталось соседу, что затянул плановый ремонт — ПНР — на один день. Возражений и оправданий не последовало. Было не принято. Да и ни к чему они... Вроде, все.

Чернобыльскую АЭС, поскольку директор был в Москве, представлял Фокин. Он четко и кратко охарактеризовал состояние блоков. О течах на первом, конечно, не говорил. Ни к чему это. Ответил на два вопроса. Отмены НИР ни для первого, ни для четвертого блоков не было. А всего через полчаса звонок из Главка... Тон озабоченный. Разговор не занял и минуты. Странно...

На директорской оперативке сегодня утром начальник первого реакторного цеха РЦ-1 сообщил, что в центральном зале первого блока ЦЗ-1 за ночь появилось еще пять текущих пробок топливных каналов. Теперь их стало двадцать семь. Восемнадцать парят очень сильно. В ЦЗ-1 аэрозольная радиоактивность превысила норму, а по газу превышение уже в три раза. Кроме неплотности пробок топливных каналов подошла к пределу на левой стороне температура подшипника главного циркуляционного насоса (ПТН), одного из четырех, но останавливать его нельзя, потому что один уже в ремонте и резерва нет. Обстановка пред аварийная, если учесть к тому же длинный перечень неисправностей другого оборудования. Блок все еще продолжал работать без остановок после осенне-зимнего максимума. Начальник РЦ-1 сообщил также, что все готово к планово-предупредительному ремонту — ППР'у. Фокин дал «добро» на подачу диспетчерской заявки на останов.

А уже через час он по-отечески успокаивал расстроенного начальника РЦ-1 в связи с отменой останова блока, сетуя вместе с ним на головотяпство Главка. Разве можно отменять останов такого блока?! Начальник цеха предлагал немедленно связаться с Главком по телефону и объяснить абсурдность принятого решения. Но Фокин сказал, что где-то авария, что придется потерпеть. Приказ Главка надо выполнять. Свои интересы нельзя ставить на первое место, надо думать о стране! Он бессилен что-либо изменить. Надо продержаться. Надо!..

Начальник РЦ-1 знал, что такие команды из Главка поступают, когда их не ждут. Это был просто рядовой случай. Еще один. Как обычно. Он также знал, что эти два дня пропали для ремонта, что объем работ не уменьшат и сроки окончания не перенесут. Он знал, что оборудование работает на износ. Сколько говорили уже и на оперативках, и на разборах аварий, и на партийных собраниях — ничего. Ничего не менялось.

Фокин обычно тоже выступал, тоже критиковал Главк. Но ни разу не сказал, что это ОН дал согласие, что это ОН не стал отстаивать интересы станции, что это ОН не посмел возражать начальству. Возможно, в Главке нашли бы другое решение, без Чернобыльской АЭС. Но Фокин считал, что начальству возражать нельзя. Им виднее...

Да, это не прежний главный, не Азорский, который находил тысячу причин, чтобы не сорвать НИР. Того считали «наверху» занудой. В Главке понимали, что он прав, но ершистость и справедливость раздражали. С ним было трудно. Правда, инженерную хватку ценили высоко. Но... вот случилась авария, даже не по его вине, а подводные течения вынесли главного из русла нормальной работы... Назначение на другую станцию...

Зато с новым командующим у Главка хлопот не было. Своей исполнительностью Фокин покорил там всех. И станция вновь на хорошем счету и новый главный тоже. А может быть, скоро... директор? Кто знает?

На панели селектора замигала зеленая лампочка секретаря. Фокин нажал клавишу.

— Да?

— Вадим Алексеевич, к вам Цаглин.

— Пусть войдет.

Цаглин Степан Никанорович, седой высокий очень худой человек. Широкие плечи и болтающийся на них пиджак, подчеркивали худобу. Широкие скулы, узкий подборок, короткий широкий нос, мохнатые белесые брови, прикрывающие узкие щелочки бесцветных колючих глаз на бледном лице, производили неприятное впечатление. Надтреснутый хрипящий тенорок дополнял его. Все лицо было какое-то приплюснутое. А возможно, это сильно скошенный лоб придавал ему такое выражение. При высоком росте маленькая головка, свешивающаяся вперед на тонкой шее и подергивающаяся время от времени, как у птицы при ходьбе, дополняла портрет.

До приезда в Припять он работал где-то на Тихом океане Главным сдаточным механиком по реакторным установкам. Проводил испытания реакторов атомных подводных лодок. Грамотный физик-ядерщик. Всех считал дилетантами. Инструкции презирал. Имел свои понятия о коэффициентах запаса, прочности, безопасности. Считал, что можно выжать значительно больше. Гордился интуицией и презирал науку. Его кредо: «Нечего на станции науку разводить — здесь надо кнопки нажимать». Закладывал за воротник основательно и слыл своим парнем. Бывали в работе и срывы. Тогда разбирали, предупреждали, наказывали. Но обычно удавалось выходить сухим из воды.

Было как-то давно, трое матросов попали в больницу с признаками острой лучевой болезни — ОЛБ. Отделался выговором. На расследовании сумел убедить членов комиссии, что виноваты сами пострадавшие, что они не выполнили инструкцию по безопасности.

А однажды на ходовых испытаниях в океане произошла авария одного из реакторов подлодки. И опять выкрутился, чудом избежав тюрьмы... С флота списали.

Так Цаглин Степан Никанорович оказался на Чернобыльской АЭС задолго до ее пуска.

Исполнял обязанности заместителя начальника реакторно-турбинного цеха. Потом, ближе к пуску первого блока, когда приняли начальников и реакторного и турбинного цеха, стал работать заместителем начальника реакторного цеха.

Новый начальник РЦ-1, покладистый добродушный человек сглаживал армейские привычки в руководстве Никанорыча. Но характер последнего взял свое и проявился полностью, когда образовался второй реакторный цех РЦ-2 , включающий третий и четвертый блоки. Цаглин стал его начальником. Самостоятельным.

Был как-то случай. Крановщица подошла к нему просить отгул. Женщина работящая. Передовик. Никогда не отказывалась поработать подольше, если необходимо, если требовалось по работе. Отгулов у нее было много. Берегла к отпуску. А тут появилась необходимость взять один день к выходному. Написала заявление, подписала у мастера, нашла подмену. Все, как водится, и к Никанорычу.

Долго он крутил заявление, а потом сказал, что ему сейчас некогда. Пусть оставит, он потом посмотрит.

Оставила Дуся заявление, поблагодарила и уехала.

После выходных разыскали ее. Говорят, что начальник вызывает. Пришла. А Цаглин на нее: почему, дескать, на работе не была? Расстроилась Дуся, расплакалась, напомнила, как было дело. А он и говорит:

— Нечего мне напоминать. Память у меня хорошая. Вы

без уважительной причины не были на работе. Я вам

поставил прогул. А в следующий раз лишу премии.

— Я же оставила вам заявление. Вы обещали подписать!

— растерялась та.

— Не подписать, а посмотреть. Это разные вещи. Вы не имели права на отгул пока я не подписал заявление. Идите работайте и заберите свою бумажку.

Вот так. Такой-то он Никанорыч.

Работа персонала РЦ-2 заключалась тогда в курировании строительно-монтажных работ, то есть в контроле. Часто поставлялось не то оборудование, которое полагалось по проекту. Если Никанорыч считал замену возможной, то разрешал ее своей властью. Вносил в чертежи изменения и сам расписывался. Монтажники уважали его за то, что не боялся ответственности, что «не тянул кота за хвост» и «не наводил тень на плетень». Надо — на! И роспись.

Вот такой он, Никанорыч.

Именно в это время был назначен заместителем главного инженера по новым блокам после неудавшегося партийного секретарства Фокин Вадим Алексеевич, которому с первых же шагов пришлось уйти в сторону от работы Никанорыча. Тот недвусмысленно дал понять, что «в чужой монастырь со своим уставом не ходят». Дескать, погуливай, почитывай, пописывай, а мне не мешай. Вот тогда-то и решил Фокин почитать физику реакторов. И в дела реакторные больше не вмешивался.

Никанорыча это устраивало. Фокина тоже. Оба понимали, что надо жить в дружбе. В этом успех обоих. Хотя Цаглин в душе презирал дилетанта.

Такие отношения сохранялись у них и в дальнейшем. Даже укрепились, стали дружескими. А с пуском четвертого блока Цаглина назначили заместителем Фокина по второй очереди.

— Здорово, Вадим, — меряя красную ковровую дорожку своими ходулями, сказал Цаглин.

— Здравствуй, Степан, — не поднимая головы от бумаг, приветствовал Фокин. — Проходи. Что у тебя?

— Программу испытаний принес.

Цаглин подошел к большому столу главного инженера и положил на угол пачку отпечатанных листов.

Фокин не взглянул. Перед ним лежала раскрытая толстая тетрадь в красном переплете с пометками о только что законченном разговоре с Рыковым.

— Да ты садись, — пригласил он. — Понимаешь, сложная ситуация...

Главный растягивал слова, как бы размышляя вслух и приглашая Никанорыча принять в этом участие. Ему надо было с кем-то посоветоваться, подтвердить правильность своего решения. Первый блок не позволял в этот раз так просто отмахнуться от него. Приход Цаглина обнадеживал. Это тот, кто ему сейчас нужен.

— Только что перед твоим приходом Рыков звонил. У них там, видно, что-то стряслось. Просил подождать с остановом...

Лицо Цаглина напряглось. Он знал, что медлить с остановом четвертого блока нельзя, но и на первом ситуация пред аварийная.

— ...первого блока, — докончил Фокин. — Я обещал. Улыбка тронула тонкие губы Никанорыча.

— Правильно. Перебесятся. Пару дней — ничего не случится.

— Спасибо тебе, — облегченно вздохнул главный. -Успокоил. А то я сомневался. Дырок у них там многовато. Не завалились бы. А тебе три дня срезали, -виновато улыбнулся он и взглянул на Цаглина. — Но объем работ утвердили. Поджимает Главк. Сказали, дескать, хорошо хотим жить, а надо и о стране подумать. С энергией туго...

«А когда с ней было легко?» — подумал Цаглин. Он молчал. Сидел ссутулившись за приставным столом, вытянув ноги, упиравшиеся в стоящее напротив кресло. Он смотрел в окно на огромный слепой бетонный куб — скелет здания следующей, третей очереди станции. Вокруг него беззвучно махали стрелами краны на тоненьких как соломинка ножках, сновали игрушечные автомобили-самосвалы. Там, далеко, за сливным каналом лес уже давно вырублен, и пыль поднимается выше строительных конструкций. Казалось, что это действующий макет стройки, открытый со всех сторон для обозрения.

Возводилась точная копия третьего и четвертого блоков. Опять в одном здании. Опять реакторы подняты высоко над землей. Блоки-близнецы...

Цаглин смотрел туда и не видел. Он думал.

Пять дней нужны были лично ему для повторных замеров. Три срезали. Значит надо где-то поджать ремонтников. Блок новый. Нечего там особенно ремонтировать. Правда, ГЦН'ы... Протечки слишком возросли, да и охлаждение ухудшилось. Но ведь на каждой стороне, и левой и правой по одному резервному насосу. Значит, можно с их ремонтом не спешить, потом после ППР'а ими заняться. А пока поработаем на оставшихся. Так и надо сделать. Вот и три дня!

Фокин нарушил спокойный ритм течения мыслей.

— Ты там график ГШР подкорректируй. В понедельник я подпишу.

— «Как же, сейчас, подкорректирую», — подумал Цаглин.

Замигала красная лампочка селектора. Фокин нажал клавишу.

— Слушаю.

— Вадим Алексеевич, Середенко, здравствуйте...

— Я вам назначал? — металлическим голосом перебил главный.

— Нет. Извините. Я по соцсоревнованию к празднику. Здесь...

— В понедельник, — вновь перебил его Фокин. — Я занят.

— Но мы не успеем...

Вадим Алексеевич, не глядя, нажал клавишу «отбой» и повернулся к Цаглину, протягивая руку за его материалом.

— А как у тебя с диссертацией? — лукаво улыбнулся он.

— Ничего, движется. Это туда, — кивнул Никанорыч на листы. — Собираюсь сегодня еще крутнуть.

— А что, в прошлый раз не получилось?

— Получилось но нет четкости.

— А сегодня думаешь, получится?

— Да. В прошлый раз, если ты помнишь, как только отключили генератор, сработала аварийная защита — АЗ-5. Так что, не все получилось.

— Слушай, Степа, а это не того? Не очень?..

Фокин почувствовал нутром опасность в словах зама, но выразить мысль грамотно, вслух не мог.

— Не вибрируй, я сам там буду. Все сработаем о'кэй! Главный уже читал программу работ. «Жмет

понемногу», — подумал он с некоторой завистью.

— А фирма солидная? — повернулся он к Степану. — Я все забываю об этом спросить.

— Что? — не понял Цаглин.

— Ну, эти ребята... как... тянущие?

— А-а-а, конечно. С большим опытом. Все трое кандидаты.

Степан понял, о чем спросил главный. Того тоже подмывало желание «остепениться». Должность у него самая подходящая. Таких на защите не заваливают. Да и защищать можно любую тему.

— А с философией у тебя как? — продолжал главный.

— Я в Москву больше не поехал. Здесь в Киеве пофилософствовал с мужичками, — улыбнулся Цаглин. Пузырь раздавили, и делу конец. А что, может, собираешься начать?

— Да, думаю попробовать, — пробормотал Вадим Алексеевич.

— Что там пробовать. Бери «пять звездочек» и вперед.

— Давай после праздника по серьезному поговорим, -предложил Фокин.

— Поставишь?.. — Степан засмеялся. — Поговорим. Это мы завсегда готовы!

Фокин вновь углубился в чтение программы.

— Слушай, Степан, — возмутился он. — Что ты мне принес? Здесь же нет ни одной подписи!

— А, верно, — спохватился Цаглин. — Я же с машинки забрал. Некогда было. Давай подпишу.

Он не вставая протянул руку и забрал из-под носа Фокина пачку листов. Достал золоченую с циферблатом электронных часов японскую авторучку и, поставив свой автограф на каждом экземпляре, вернул листы на утверждение.

— Что ты опять кладешь? — улыбаясь, деланно возмутился Фокин.

— Я подписал, — улыбнулся и Цаглин. — Тебе что, моей подписи мало?

Они смотрели друг на друга. Толстые линзы очков скрывали, размазывали повелительный блик в глазах главного, который постепенно угасал под напористым колючим взглядом Никанорыча. С каким бы наслаждением Фокин отбросил сейчас своим величественным жестом эти несколько листов и театрально негодующим голосом прочитал бы нотацию, но... перед ним сидел Цаглин...

— Причем тут «мало»? — миролюбиво пророкотал баритон главного ни то извиняясь, ни то возмущаясь. -Есть же порядок, надо собрать все подписи, потом мне на утверждение.

— Какая тебе разница? — Степан посмотрел на часы. -Через три часа останов. Я сейчас пущу свою девочку, и она обежит всех. Делов-то! Главное, чтобы твоя и моя были.

— А почему науку не вписал? — принимая объяснения Степана, сказал Вадим.

— От них одна морока: будут крутить, думать, прикидывать... Я сам там буду. Мне нужен только Игорьев, цех наладки. Его я «забил». Он сегодня здесь.

— Ладно. Подпишу. Только ты не бери это за правило. А то какой уже раз...

— Ты извини, Вадим. Просто очень некогда. Спешу, — с деланной покорностью проговорил Цаглин.

Фокин помедлил еще немного. Но это ничего не могло изменить. Он знал, что все равно подпишет программу.

— Ты сегодня у Виктора-победителя будешь? — спросил он, меняя тему и откладывая подписанные листы.

— Да. Как же иначе? Ведь полсотни не каждый день бывает. Моя пойдет, а я попозже, как только здесь закончу. Да, я к тебе через, — он посмотрел на часы, -через час зайду. Дело есть.

— Не приходи, — засмеялся Фокин. — Я в горком.

Он блеснул стеклами очков. Цаглин понял: пятница сегодня, короткий день.

— Ладно, — сказал он, — до понедельника терпит.

Цаглин спешил. Он знал, что программа испытаний готовиться заранее, согласуется со всеми, обеспечивается мероприятиями по безопасности. Он бы так и сделал. Но никакие испытания не планировались. Сегодня старому другу Виктору-победителю, как звали его товарищи, пятьдесят лет. Юбилей. И как не кстати именно сегодня позвонили ребята «оттуда». У них не сходились концы с концами. Нужны были дополнительные испытания. А это возможно лишь на останове блока. Да, дела... Хорошо, что еще не поздно. А если бы позвонили завтра?.. Еще на полгода отсрочка... Нет, надо закончить все сегодня. Ну, а выпьем попозже, да побольше!..

Главное теперь — уговорить Игорьева. Парень он покладистый, да день как раз нескладный, пятница. Наверняка, в такую погоду все рвутся на дачу... Ворчать, конечно, будет, дескать, не пожарная команда. Потом согласится... Наверно... Должен согласиться. Надо уговорить! А вот науку трогать действительно никак нельзя. Они ни за что не разрешат блокировать защиту, даже ему заместителю главного инженера. Это точно! Да и Госатомнадзор тоже встанет на дыбы. Нет. Лучше сам. Тихо, мирно, без лишнего шума. Ну, а если что — есть программа... А то еще хуже — станут допытываться, зачем эти испытания...

— Зоя, разнесешь эти экземпляры по начальникам, а после обеда соберешь. Скажешь, «срочно». Первый экземпляр на центральный щит занеси, — проговорил Цаглин, передавая листки своей секретарше, которая числилась оператором центрального зала.

— Куда? — не расслышала та.

— На ЦЩУ. Отдашь НСС'у, ну, начальнику смены станции. Скажешь, что остальные подписи будут после обеда. Лады?..

4.

Солнце уже переместилось за угол блока гаражей, и в боксе стало темновато. Дело двигалось медленно. Пустяковая работа — накачать колесо. А сердце говорило, что нет, не пустяковая. Тяжелая это работа. Приходилось часто отдыхать на раскладном стульчике. Когда-то давно купили их четыре, на всю семью. Верой и правдой служили они в путешествиях. А теперь годятся и в гараже и на даче. Сидя Борис откручивал вентиль и присоединял шланг насоса. А потом, опираясь на машину, качал. Насос ножной. Так легче, не надо кланяться.

«Может все-таки заменить резину на передних? Уж очень глубокие залысины, а местами стерты и нити корда, лохмушки из резины торчат», — думал Борис, разглядывая в паузах накачиваемое колесо. -«Нет, сегодня не осилить. Хорошо, что сиденье переднее установил. Заднее подождет. Главное, что на дачу ехать можно. Потихонечку доползем»... Посмотрел на часы: без пятнадцати пять. Пора ехать за женой.

Сразу за лесом открывалась захватывающая воображение панорама. Слева за подводящим каналом почти на километр протянулся общий машинный зал станции, один на все четыре блока. А справа вдоль широкой асфальтированной дороги густым лесом опор линий электропередачи раскинулось открытое распределительное устройство — ОРУ, окруженное с трех сторон вековым сосновым бором.

Перед зданием машзала теснились вагончики монтажных организаций, склады, участки укрупненной сборки. От главного корпуса их отделяла полоска низкорослого сосняка, которая служила декоративным зеленым фоном.

Примерно на половине дороги, справа, на стыке участка ОРУ-750, выделявшегося высотой и особой ажурной стройностью опор, через который энергия передавалась в международную систему «Мир», и леса менее грациозных приземистых опор ОРУ-330, снабжавшего Киев и соединявшего станцию с единой энергосистемой страны, нарядными клумбами и чистотой дорожек привлекала внимание небольшая площадка с белым двухэтажным зданием управления охраны. Она притягивала взгляд, уставший прыгать с опоры на опору распредустройств. Здесь был геометрический центр всей промышленной площадки строительства Чернобыльской АЭС.

Четыре реактора РБМК, последнее достижение советской науки и техники, и восемь турбогенераторов станции давали стране и зарубежным соседям четыре миллиона килоВатт электроэнергии в час. А после ввода строящихся пятого и шестого блоков мощность станции достигнет шести миллионов килоВатт. Здесь будет крупнейшая атомная электростанция в Союзе! Да и в Европе тоже!

Уже сегодня это огромный современный завод по производству электроэнергии. Более пяти тысяч эксплуатационного персонала вместе с ремонтниками! А всего на площадке трудится около пятнадцати тысяч в основном молодых людей. Не зря стройка называется Ударной комсомольской.

Административно-бытовой корпус АБК-1 с санпропускниками и кабинетами управления являлся связующим звеном между главным корпусом и четырехэтажным зданием столовой, где два верхних этажа занимал большой конференц-зал. Нарядные витражи и широкие окна в алюминиевом обрамлении, стены фасада, облицованные светлой плиткой, серый гранит колонн и стекло парадных дверей приятно ласкали глаз и придавали строгую торжественность всему сооружению. Часы над входом показывали пятнадцать минут шестого, когда машина остановилась у парадного подъезда.

Из дверей главного входа пестрой толпой уже струился людской поток. Все спешили. Скорее, скорее, на дачи, на природу!

Аржаников не успевал отвечать на приветствия. Многие подходили, справлялись о здоровье. Он отвечал, улыбаясь и поглядывая на выход. Здесь была родная атмосфера привычной жизни... Не сразу заметил в толпе жену. Только когда она подняла руку и помахала ею, обратил на нее внимание.

— Ты как большой начальник остановился на директорской стоянке, — сказала Нюта улыбаясь и оглядывая машину, которую видела впервые после ремонта и покраски.

— Красивая! Как новая... Доволен?

Она продолжала осмотр, искренне любуясь ею. Наконец-то их давняя мечта осуществилась. Полторы тысячи! Дорого, конечно. Зато красиво! И на книжке еще триста рублей осталось.

— Да, нарядная, — заключила она, садясь на свое сиденье.

— Машина нарядная, да резина не ладная, — ответил Борис. — На передние колеса стыдно смотреть. Не знаю, доедем ли до дачи.

— Это твое дело. Что ж не заменил? — небрежно бросила жена.

— Мой движок подвел. Не смог, — проглотил Борис колкость Анюты.

— Брось. Целого дня на два колеса не хватило. Даже заднее сиденье не установил, — продолжала она обернувшись. — Спишь, наверно, долго. А это что здесь сеткой накрыто? Опять какой-нибудь хлам со свалки?

— Нет, рубероид, мел, краска...

— Что? Потом нельзя было отвезти?

— Слушай, Викторовна, почему ты сегодня такая агрессивная?

— Никакая не агрессивная, я как всегда... Почему в библиотеку не приехал? Тебя люди ждали, все приготовили, — не успокаивалась та.

— Я же говорил, что не успел. В понедельник заеду и заберу, — с досадой оправдывался Борис.

Ему не хотелось пререкаться с женой, да и спор был пустой. Обычный всплеск женских эмоций.

Аня выдержала паузу, решила, что муж сдался и уже другим, обычным миролюбивым тоном продолжала.

— Давай быстренько домой. Переоденемся, завезем Чебурашку на укол. И на дачу... Купил все?

— Да.

— Напомни, чтобы я посуду взяла, на даче ничего нет.

Борис завел мотор. Машина плавно тронулась, быстро увеличивая скорость. Они спешили.

5.

Чебурашка встретил дома радостным лаем, носился из комнаты в комнату мимо ног хозяев, резко припадал к полу, выставляя вверх свой обрубок хвоста, лаял и бежал обратно. Он высоко прыгал, стараясь, когда Аня наклонялась к нему, лизнуть ее в лицо. Визг, лай, сопенье, топот маленьких лапок наполнили квартиру. Хозяева смеялись. Нельзя было оставаться равнодушным к такому изъявлению собачей преданности и восторга.

Аня прошла в спальню.

— Борик, я пожалуй, одену старый сарафан. Жарко. Он, правда, немного порван на груди. Зашивать некогда. Ладно, там зашью. На дачу сойдет. Так? — неуверенно спросила жена, перебирая свой сельхозгардероб.

— Какая разница? Одевай, что хочешь. Работать едем -все сойдет.

Сам он натягивал старые черные брюки с хорошо подогнанной заплатой сзади. Сойдет. Потом одел рубашку в крупную клетку. Посмотрел в зеркало. Рукава на локтях совсем разорвались. Не долго думая, Борис взял ножницы и отрезал их выше дыр. Одел. Здорово!

— Обнову сделал? — засмеялась Аня, выходя из спальной.

— А что? Плохо?

— На дачу сойдет. Даже вполне сносно... А что, ты в этих брюках? Я их выброшу, честное слово, чтобы не позорился. Одень тренировки! — вспыхнула жена.

— А они на даче. Да к тому же у них колени «поехали». Пора новые покупать. Пока придется в этих париться. Не одену же я костюмные!.. Кто там рассматривать будет? Не на прием — землю копать едем. Ты готова? — с удовлетворением оглядывая себя в зеркало, завершил он.

— Я-то готова. Иди помоги посуду в ведра сложить. Да, возьми из шкафа семена, — крикнула Аня из кухни.

— Какие брать? — спросил Борис, открывая шкаф.

— Некогда разбираться, бери всю коробку.

— Куда положить? -Борис протянул коробку, доверху заполненную пакетиками с семенами.

— Клади в эмалированное ведро. Ты знаешь, мне хочется купить полиэтиленовое большое ведро с крышкой.

— Мало у тебя ведер, — проворчал Борис.

— Мало. Под клубнику нет. Каждый год мучаюсь, тряпочками завязываю... Клади кастрюлю в эту большую. В ней сколько, два ведра?

— Да, в этой два. А где трехведерная?

— В гараже в погребе.

— Что, еще в гараж будем заезжать? — не понял Борис.

— Нет. Что ты. Ту потом привезешь. А эта опять будет под питьевую воду. Канистру наполнил?

— Конечно, вот она, — , тронул он ногой канистру с водопроводной водой.

— Вроде все. Пошли? — спросила Аня. Борис задумался, вспоминая, все ли взяли.

— Подожди. Пойду-ка я окна проверю. Что-то сильно печет. Как бы урагана не было. Уже неделю жарит, как в июле.

Аржаников старательно запер окна и дверь на лоджию. Обычно, малые створки на одной стороне окон оставляли открытыми. Пусть проветривается. Однако, сегодня были все основания ждать грозы.

Жара стояла действительно небывалая для середины весны. Ни ветерка! Целую неделю! Это уже много. Вот, вот, видимо, погода испортиться. По радио обещали слабый ветер переменных направлений, местами «дождь с градом и шквалистым ветром». А вдруг это «местами» и есть Припять?..

Я сначала крупные вещи отнесу, — сказал Борис. -Представляешь, если лифт вдруг отключится? Как тогда с тюфяками и подушками по лестнице протискиваться?

Аня представляла. Это значило бы, что все нести ей с седьмого этажа, Борису пешком вверх тяжело подниматься.

— Что ты тут приготовила? — раздался раздраженный голос мужа из спальной. — Эти рваные с заплатами простыни! Мы же ими Чебурашку вытираем после купания!

— Ничего. Пока и на этих поспим, — спокойно возразила жена. — Вот кончишь комнаты, покрасишь, уберешь грязь, — нормальные возьмем. Мне их сейчас жалко туда везти: одна стирка будет каждую неделю. Аржаников молча взвалил тюк с постелью на плечо и

пошел к выходу. Аня придержала Чебурашку и открыла дверь.

— Я сейчас тоже спущусь, — сказала она.

Погрузка заняла минут пятнадцать. Сначала все шло медленно. Чебурашка путался под ногами и просительно лаял, боясь, что забудут дома. Пришлось отвести в машину и привязать на переднем сиденье. Дело пошло веселее. Постель и вещи погрузили в салон, положив на стройматериалы. Как хорошо, что сзади так просторно.

На скамеечке у подъезда в тени распустившегося тополя отдыхали соседи. Наблюдали, улыбаясь, за погрузкой.

— Никак, первый раз едете на дачу?

— Да, — ответила Аня. — Муж уезжал. А я что, одна поеду?

— Так ведь, поди, у всех уж все взошло.

— Вот мы и спешим, чтобы догнать. Праздники впереди

— наверстаем.

— Ну, счастливо вам!

— Спасибо.

— Здоровье-то как у Бориса Владимировича? Да и у вас тоже?

— Вот за ним-то и едем, — засмеялся Аржаников.

Пятница. Во дворе стоял монотонный шум. Детишек из садиков уже привели домой. И все они из трех окружающих многоподъездных девятиэтажек сейчас галдели здесь на небольшом пятачке. Гоняли в футбол, катались на велосипедах, копались в песочке. Играли, дрались, обнимались, бегали, кричали, смеялись и плакали...

Это и означало, что средний возраст жителя Припяти -26 лет!

6.

Как ни спешили, но раньше семи выехать из города Аржаниковы не смогли. Сильно подвел ветеринар. Опоздал на целый час, да и приехал навеселе. Сивухой от него несло за километр.

Ожидавших было много. Женщины взяли мужика в оборот. А он только ухмылялся, да изредка миролюбиво отругивался.

Чебурашке укол сделали одному из первых. Он смотрел преданными глазами на хозяйку, которая держала его на руках, как бы спрашивая, за что же ему сделали больно. А вообще пациенты реагировали по-разному. Одни не обращали на ветеринара никакого внимания. Другие подходили неохотно, упираясь. Поражала и вызывала улыбку одна собака породы «колли». Она жалобно скулила и, не слушая хозяйку, отказывалась подойти к столу. Лапы у нее заметно дрожали.

— Надо же, — удивилась женщина с маленькой болонкой.

— Как ребенок! Боится укола. Дрожит, скулит, упирается. А говорят, что собаки не понимают. Все понимают.

— И вот так каждый год, — сокрушалась хозяйка «колли»

На шоссе Припять — Полесское выехали, когда солнце било прямо в глаза, мешая вести машину. Потом за поворотом дороги оно ушло вправо и начало цепляться за макушки сосен.

После зноя дня вечерняя прохлада ласкало лицо. Аромат леса, настоянный на болотной прели, смешанный с вечерней сыростью влетал в открытые окна и гулял по салону автомобиля.

Ехали не быстро. Борис прислушивался к ровному шуму мотора и внимательно вглядывался в полотно дороги, сожалея, что зря не взял резину с собой. Может быть, на даче удалось бы заменить, хотя Аня говорила, что будут только сажать и сеять.

Дорога была пустынна. Конечно, все уже давно там.

Разговаривать не хотелось. Мысли текли медленно. Оба любили эту тенистую дорогу на дачу, этот старый сосновый лес по обе стороны. После суеты здесь было особенно приятно, умиротворенно. Напряжение спадало, неприятные ощущения куда-то удалялись, и все существо наполнялось чувством гармонии, единства с окружающей природой.

7.

Загнав машину на стоянку около дома почти к самому крыльцу, Борис занялся ее разгрузкой.

Чебурашка деловито ходил по саду, все обнюхивал и метил свои владения. Дел у него теперь было много...

— Ну зачем так близко прижал машину к крыльцу, -ворчала жена.

— А куда тебе здесь ходить? — возражал Борис.

— Ну, все-таки... Мало ли...

Аня готова была сразу же взяться за работу, но ее было столько, что страшно подумать. Не зная, с чего начать она не устояла перед искушением...

— Пойду малинку посмотрю.

Это ее любимая ягода. Плети малинника стояли еще связанные арками с осени. Длина ветвей иногда превышала два метра. На части ремонтантных сортов густо сидели так и не успевшие созреть ягоды. Да, малина у них была отличная, плодоносила обильно в течение всего лета вплоть до снега и заморозков. Завтра надо будет ее выстригать. Это дело Бориса, а собирать урожай — Ани.

Разгрузив машину, Борис обошел сад, проверил деревья. Все: и яблони, и слива, и вишня, и, главное, абрикосы -перезимовали хорошо. Зайцы и мыши в эту зиму не тронули их. Кустарник-ягодник после зимы тоже выглядел помолодевшим. А на плантациях клубники дел для жены невпроворот...

В прошлом году работы на даче закончили поздно. Аня уже не ездила, а он форсировал строительную часть ударными темпами.

Полностью закончил малую комнату — спальню. Пол сделал двойной: нижний, черновой покрыт рубероидом и промазан глиной. Затем слой шлаковаты, сверху вновь слой глины. Потом воздушный промежуток и, наконец, чистый пол, после сборки простроганный рубанком. Получилось отлично.

Гордостью Бориса стала печь. Такую еще никто не клал. Проектировал ее сам зимой, а летом сложил. Получилась, как и предполагалось, малогабаритной, но грела хорошо и дров брала немного. Аня уже осенью варила на плите обед. Правда, ворчала, что горячо и дымно.

Горячо — да. А вот дымно — он не соглашался. Ну, конечно, пока растопишь — дымно, но потом, когда разгорится — хорошо. Однако жена хотела, чтобы печь топилась как у всех — не дымила.

Пришлось повозиться: кое-что разобрать, кое-где подправить, расширить. Стало нормально...

Больше всего Аню обрадовал газ. Когда увидела двухкомфорную плитку и баллон с газом, ей срочно потребовалось что-нибудь сготовить, хотя бы чай вскипятить.

На этом печь была лишена внимания. Может, и к лучшему...

В прошлом году не успел Борис закончить и отмостку. Сделал ее у крыльца и по переднему фасаду. А дальше не смог. Слишком тяжело месить бетон . Вот через неделю возвращается из армии младший сын Саня. Придется ему заканчивать отмостку.

А пока надо работать, делать то, что возможно. Самое главное — не сдаваться!..

Да, тяжелее всего было начинать. Котлован в болоте под дом копали вручную, потому что бульдозер провалился там по самую кабину... Потом зимой завезли сорок пять

«камазов» песку! Трактором разровняли. А летом рыли траншею, делали ленточный бутобетонный фундамент. Почти полтора метра глубиной! Двенадцать кубометров кладки! И все это вдвоем с Нютой. Никто не брался за такую работу ни за какие деньги. Да, тяжело досталась дача в центре болота!.

8.

— Борис Владимирович, — позвал женский голос с улицы.

— Да, иду, — откликнулся Аржаников. — Проходите сюда.

— Нет, спасибо. Я насчет газа. Извините, пожалуйста, за беспокойство, — проговорила женщина. — Здравствуйте, -улыбнулась она выходящему на крыльцо Аржаникову.

— Добрый вечер, Юлия Петровна. Не извиняйтесь, не за что.

— Мне сказали, что вы у нас «главгаз».

— Правильно сказали, — улыбнулся Борис Владимирович.

— Проходите в дом.

— Нет, спасибо. На улице лучше! Да и вопрос у меня маленький. Что надо, чтобы газ возили?

— Надо зарегистрироваться у меня. Сейчас я принесу тетрадь.

Аржаников ушел в дом.

— Здравствуй, Юля. Что, все-таки решила иметь официальный газ? — спросила, подходя, Аня.

— Да, надоело пятерки платить, да еще дрожать. Муж привозит, но говорит, что стало строже. Вдруг проверка какая. Стыда не оберешься.

— Ты права, у нас это быстро, осудят надо и не надо. Мой Аржаников все уже устроил. Два месяца тянули. Пришлось ему соглашаться на ответственного. Вот теперь тетрадки всякие... Зато газ возят два раза в месяц прямо сюда. Удобно.

— Это-то мне и сказали. Мой ругается, дескать, мало тебе, что ли? А я решила — пусть лучше возят открыто, по закону.

— Юлия Петровна, — сказал выходя Аржаников, -назовите номер вашего участка, тип плиты и баллона. Да, еще вот что, с вас полагается плата за установку и подключение плиты.

— Так у меня же все работает! — удивилась женщина.

— Такой у них порядок, — ответил Борис. — Без денег газовая служба не выдаст паспорт на вашу установку, не зарегистрирует ее.

— Вот народ! — возмутилась Юлия Петровна. — А много?

— Нет, не много, но зависит от типа плиты.

— Ладно уж, пишите. Везде надо подмазать, и даже официально!

— Я вас предупрежу, когда техник подъедет, сказал Аржаников, занося в тетрадь данные соседской плиты. -Газ вам пока не нужен?

— Нет, еще есть. Спасибо... Я гляжу, у вас очень симпатичный домик. А крылечко, как кружево! Нанимали? Сколько? — спросила Юлия Петровна, разглядывая кирпичную ажурную вязь стенки, заканчивающейся двумя тонкими столбиками.

— Стены дома каменщик клал. Триста. Внутри простенки, переборки Борис сам. Это в прошлом году летом. А крыльцо — его гордость, — сказала Аня, — осенью возился, один.

— Вы молодец, Борис Владимирович, на все руки. За такого и жена должна держаться... Спасибо вам. До свидания, — направилась она к дороге.

— Юля, посмотрела бы дом, — предложила Аня. — Правда, еще не совсем закончен, но жить можно.

— Нет, спасибо, некогда, — обернулась та. — В другой раз. Пойду ужином семью кормить.

Закончив осмотр своих владений Аня прошла в дом. Разобрав привезенный багаж, разложила посуду по полочкам в кладовке, убрала продукты в холодильник, поставила лимонад в подполье, вскипятила чай.

Ужинали уже со светом.

Перед сном решили пройтись по «Оазису», как называли они свой дачный кооператив, посмотреть, кто приехал, кто что наработал и подышать ароматным весенним лесным воздухом.

Солнце село. Пурпурное небо отражалось в окнах дач. Оно быстро блекло и темнело прямо на глазах. На противоположной стороне небосклона уже проступали сверкающие алмазы ярких звезд, какие бывают только в сельской местности. Воздух был прозрачен.

Из деревни Старая Красница, которая по затихающим звукам угадывалась в сгущающихся сумерках за ближайшим леском, доносился ленивый лай собак.

Чебурашка черной тенью пересекал иногда дорогу впереди. Он сопел и фыркал, старательно обнюхивая столбики декоративных заборчиков на участках, и метил их на всякий случай. Для него начался санаторный сезон.

Утомленный слух приятно ласкала тишина. Лишь иногда резким диссонансом в эту всеобщую гармонию покоя со стороны шоссе врывался шум мотора запоздавшей машины. И вновь тишина. В ней особая прелесть для горожанина, всю свою жизнь проводящего в хаосе звуков современной цивилизации. А здесь нервы расслаблялись, растворялись, нежились в тишине. Все вокруг засыпало.

ГЛАВА 3 ИСПЫТАНИЯ

1.

Как и предполагал Цаглин, Игорьев долго ворчал, что они не пожарная команда, что у людей планы, что завтра выходной, что перерабатывать нельзя, и что аппаратура не готова, и наряд не выписан, и многое, многое другое. Цаглин сочувственно вздыхал, поддакивал. Потом вызвался сам подписать наряд. Уговорил. Сказал, что измерения займут полчаса, что начнутся в два и к концу дня все будет о'кэй.

Игорьев, в свою очередь, сумел уговорить старшего инженера Доброва провести нужные замеры, а за это обещал по одному дню отгулов и ему, и его лаборанту Шахову. Иван Ильич согласился очень неохотно. И жена, когда он позвонил домой, устроила жестокий разнос. Дескать, у них всегда так, все ни как у людей, что ей надоело терпеть, и вообще, пора поговорить серьезно о дальнейшей совместной жизни.

Было жаль жену, но он ничего не мог сделать. Срочная работа! Сколько их уже было... Странно только, почему каждый день срочная работа? Неужели нельзя предупредить заранее? И зачем вообще эти замеры? Кому нужна эта срочность? Их, эти испытания, он запретил бы на станциях категорически. Здесь не НИИ и не полигон, здесь обычная атомная электростанция. Темнит что-то Цаглин. А Игорьев... Что Игорьев? Как и он — Добров — скажут, и будет выполнять. Дисциплина. Здесь не детский сад. А просьба -это так, для приличия, форма обращения.

С тяжелым сердцем везли они аппаратуру. Предстояла не легкая прогулка. Там темно и душно, да и радиационный фон приличный. Протечки радиоактивной воды из первого контура были всегда, а отсюда и аэрозоли и дополнительное излучение. Еще хорошо, что недавно Ваня Шахов тележку закончил. Эта его рация пришлась кстати. А то тащили бы сейчас все эти громоздкие электронные нежности на руках. Вот ведь у проклятых капиталистов и тележки есть и аппаратура раз в пять легче... Но — то у Филипса! А нам бы хоть таких еще парочку.

Пока Ваня разгружал тележку, Добров позвонил дозиметристам, чтобы пришли промерили обстановку. Те долго упирались: заявку никто не давал, дескать, не по инструкции. Пришлось подключить Цаглина.

Бумажная машина работала медленно и надежно, перемалывая в параграфах и графах все живые мысли. Только так! Не размышляй. Дай бумажку — и все будет сделано. Инструкция!.. Самый надежный способ не думать и уйти от ответственности.

Вскоре подошел дежурный электрик. Цаглин прислал. Втроем быстро подключили аппаратуру.

Бокс, в котором предстояло производить замеры, ничем не похож на светлые лабораторные помещения. Это очень длинное узкое помещение с низким потолком. Серые бетонные стены, потолок и пол съедали скудные крохи света от нескольких тусклых редко развешенных настенных светильников. Это было «периодически обслуживаемое помещение». На всю длину стены напротив единственной многопудовой защитной двери, как зубья гигантской гребенки на кронштейнах укреплены датчики, к каждому из которых из-под потолка подходила тонкая нержавеющая трубка. Снизу все датчики объединяла одна тоже нержавеющая труба, уходящая в конце помещения в торцевую стену. Слева и справа от двери на стене сплошной разноцветной паутиной проводов прилепились сотни клемников.

Воздух был как в бане, в парной...

При местном освещении показания стрелочных приборов почти не видны. Пришлось Ване Шахову сбегать к себе в лабораторию за переноской. Теперь рабочее место готово, можно включать аппаратуру. Жаль со связью плохо, телефона нет. Не положено. Правда, недалеко по коридору за углом висел аппарат местной оперативной связи, при необходимости через операторов можно было соединиться и с блочным щитом управления — БЩУ. Годится.

Дежурный дозиметрист разрешил работать в помещении не более пятидесяти минут. Гамма-фон большой. «Светило» в основном от трубочек.

Добров и Шахов, закончив настройку аппаратуру, вышли из бокса в коридор и, соединившись по телефону с Игорьевым, сообщили, что все подготовлено к измерениям. Получив команду «ждать», остались у аппарата. Вскоре позвонили с БЩУ и сказали, что останов блока на ПНР киевский диспетчер запретил, и они могут пока отдыхать.

Иван Ильич знал эту систему. Ожидание могло затянуться на часы, и они с Ваней вернулись к себе, чтобы заняться текущими делами.

2.

— Ладушки, — удовлетворенно проскрипел в трубку Никанорыч, когда Игорьев сообщил ему о готовности к измерениям.

Но в три часа от главного диспетчера вдруг пришел запрет на останов блока, хотя мощность, которую к тому времени уже успели снизить, разрешено было сохранить, не поднимать. Задержка предполагалась небольшая.

Делать нечего. Придется ждать, пока позволят отключиться от энергосистемы.

По приказу Цаглина начальник смены станции вновь соединился с диспетчером и попытаться его уговорить. Тот ответил, что на линии электропередачи на западном участке авария, что пока надо поддержать систему. Успокоил, дескать, это не на долго...

Около пяти позвонил Игорьев. Он собирался домой. Цаглин выругался и попросил, чтобы ребята там в боксе пока ничего не разбирали, что измерения немного задерживаются. Поблагодарил Игорьева за помощь и пожелал ему хороших выходных.

Все ждали...

Цаглин не помнил ни одного случая, чтобы диспетчер дал «добро» сразу. Нет, обязательно проволокитят несколько часов, хотя заявки получают минимум за сутки, заранее.

Он посмотрел на часы. Уже десять. Жаль. Пропал вечер. Представил, как там у Виктора-победителя... Скрипнул зубами. Позвонить?.. Нет, не буду. И в это время раздался звонок. Он с надеждой схватил трубку.

— Слушай, старик, — пророкотал в трубке Виктор, — здесь для тебя оставили парочку бутылок «СК», а ты что-то не спешишь. Плюнь! Дуй сюда. Твоя королевой на выданье ходит.

— Ладно, не дразнись, — облизывая губы, сказал Степан. -Я и без тебя тут платочком утираюсь...

Трубка, шепелявя, захохотала.

— А как там Алексеич? — помедлив, спросил Цаглин.

— Тепленький! «Шумел камыш...» вспоминает. Говорит, что все слова знал, а сейчас не может вспомнить. Склероз. Слушай, Степа, а может, ты помнишь? У тебя голова пока не затуманена алкоголем. А?

— А, иди ты со своим камышом! — и после паузы добавил. — Гуляйте без меня.

— Ты что, старик! Да я тебя всю ночь ждать буду! Мы все будем. Не веришь?

— Верю, верю, — отмахнулся Степан. Сейчас этот безобидный треп раздражал его.

— Ну, будь! Ждем! Нельзя мешать науке!..

Положив трубку, Степан Никанорович по местному связался с НСС. Тот обрадовал. Аварию ликвидировали. Диспетчер обещал скоро дать «добро» на останов блока.

Уже восемь часов длилось ожидание. Цаглин знал, что работа на сниженной мощности за это время привела почти к полному отравлению центра активной зоны реактора. «Йодная яма» съела почти половину скудного запаса управляющих стержней. Оставалось всего четырнадцать.

Надо глушить реактор, или он заглохнет сам. Если в течение двух часов не разрешат останов, то все ожидания напрасны. Значит, зря сидел здесь целый день.

А надо-то всего полчаса!.. И все может быть напрасно, потому что не хватит стержней.

Зама главного инженера душила злоба. Он грязно ругался и мерил своими ходулями маленький кабинетик во втором бытовом корпусе БК-2. Он сознавал свое бессилие перед обстоятельствами: ни замеров, ни работы, ни застолья! Его убивала злая ирония судьбы. Пятнадцать минут растянулись на пятнадцать часов. Он сейчас ругал и ту далекую троицу, которая так лихо и так крепко посадила его здесь...

Хотя ребята слов на ветер не бросали. Оппоненты уже были «готовы». А там — полсотни лишних не помешают. Коньяк к обеду будет обеспечен... Да и Алексеевич обещал свое кресло. Это, пожалуй, главное. Фокин, конечно, не на месте. Хозяйственником, администратором, директором, наконец, — это его амплуа. Но главным? Нет. Тут явная ошибка. А вот ядерщику — самое подходящее быть главным.

Интересно, что-то привез директор из Москвы? Вадим говорил, что куда-то на юг его сватают. Впрочем, какая разница «куда» — лишь бы «отсюда»!

Приятные мысли тешили самолюбие зама. Он начал успокаиваться. Осталось не долго ждать.

3.

Лес внезапно расступился, короткий подъем, и директорская «Волга», как белокрылая птица, взлетела на путепровод над железной дорогой.

Роман Ильич любил этот миг. Много раз на день приходилось ему проезжать эту точку, но никогда не переставал он любоваться вдруг открывающимся видом своего города, которому отдал пятнадцать лет жизни, здоровье, свою душу.

Вот и все. Не будет скоро ни этих улиц, ни белоснежных домов, ни красавицы станции... Все будет чужое. Все придется начинать сначала. А можно ли вновь построить такой же город где-то далеко отсюда? Нет. Да и силы уже не те. Душа остается здесь, в этой сказке.

Вчера начальник Главка подписал, наконец, назначение. Здесь остается этот... Директор поискал подходящее слово для Фокина. Не нашел. А меня на новое. «Строй», -говорит, — «себе еще такой красавец-город. Ты умеешь!»

«Волга», мягко шурша шинами, ехала по центральной магистрали города, по проспекту с уже взрослыми тополями, по проспекту имени Ленина.

Закончилась командировка. С понедельника в отпуск. Болгария, Варна... А потом... Дальше думать не хотелось.

Солнце уже спряталось за шестнадцатиэтажку, когда Иванченко Роман Ильич, директор Чернобыльской АЭС, впрочем, после отпуска уже директор другой АЭС, возвратился из Москвы домой, в Припять.

4.

Мешков, начальник смены станции — НСС — приинял вахту в ноль часов. Три блока работали на номинале, четвертый на пятидесяти процентах мощности. Связался с диспетчером. Тот сказал, что скоро разрешит останов четвертого. Это было кстати. Можно успеть сделать накопившиеся неотложные дела.

Павел Васильевич любил работать в ночную. Начальства нет. Дневного персонала тоже. По телефону никто не беспокоит. Нет и общественных организаций. Все спят. На станции только люди его вахты. Работать легко. Понимают друг друга с полуслова.

Предыдущий НСС, передавая вахту, ничего необычного не сказал. Все в норме, лишь четвертый блок диспетчер пока не разрешил останавливать. Но и останов ничего необычного не обещал. От руководства присутствует сам Цаглин. Это мужик грамотный... и полномочный. «Вероятно, поэтому и нет никого от науки», — подумал Мешков. — «Скорее всего. Останов не подъем — нажал кнопку A3, и автоматика сама остановит реактор. Только приглядывай, чтобы сбоя где не было. Дальше по регламенту». А его знали и НСС, и начальник смены блока — НСБ, и старшие инженеры управления реактором -СИУР'ы как святцы, наизусть...

Павел Васильевич закончил записи в оперативном журнале о режимах работы оборудования, о неполадках, о приеме смены. Закрыл журнал и отложил его на край стола. Собрал листки черновых записей предыдущей вахты. Просмотрел. Все уже переписано начисто, подробно, с указанием должности, фамилии исполнителя и времени. Выбросил листки в корзину.

Под стеклом на столе лежало напоминание профкома, что в понедельник последний срок предоставления данных и отчета по итогам соцсоревнования. Сегодня предпоследняя ночь. Его смена была на первом месте уже четыре месяца. Лучшая смена! Предмайское соревнование ждать не будет.

Мешков нажал клавишу селектора.

— Слушаю, Павел Васильевич, — тотчас отозвался профорг смены.

— Ты там не спишь?

— Что вы! Еще не успел, — засмеялся профорг.

— А чем занят? — спросил Мешков, улыбаясь шутке.

— Отчет делаю по соцсоревнованию. Часика через два принесу.

— Ну, молодец! Давай. Жду.

Мешков положил трубку и нажал «отбой».

На дальнем углу стола лежала еще какая-то бумажка. НСС потянул ее к себе. Скрепка зацепилась за край стола. Один лист спружинил и, плавно покачиваясь, опустился на ковровую дорожку у панелей центрального щита управления — ЦЩУ. Пришлось прогуляться за ним.

Это была программа испытаний на четвертом блоке. Подписей исполнителей не было, кроме Цаглина. Зато в верхнем правом углу стоял автограф главного инженера: «Утверждаю». Числа не было.

Павел Васильевич усмехнулся: только Цаглину удавалось вот так, без согласования с исполнителями, получать подпись Фокина.Сменный ничего не передавал. С четвертого блока не звонили. Видимо, это готовится какая-то работа на будущее. Подождем. Появятся подписи исполнителей — будет с кем говорить, у кого выяснять. Займемся тогда и этими работами.

Зазвонил прямой диспетчера. Мешков положил обратно листы программы испытаний и нажал клавишу селектора.

Останов четвертого блока разрешен.

5.

БЩУ — блочный щит управления станции...Панели с контрольными приборами и световыми индикаторами, дугой опоясывающие пульты, выполненные в виде секционных столов, со множеством кнопок, выключателей и переключателей. Десятки систем, сотни приборов, музыкальные аккорды сигнализации...

В соседнем помещении мозговой центр блока — ЭВМ. Оттуда тысячи проводов расходятся ко всем узлам оборудования. Электроника внимательно и чутко следит за малейшим отклонением в режиме их работы, выдавая на БЩУ сигналы о необходимости вмешательства оператора. Каждая система имеет свой тон звукового сигнала. Вместе они образуют музыкальный аккорд. А до внедрения «музыки» были звонки громкого боя. О! Этот кошмар еще до сих пор снится операторам по ночам.

Дежурство на щите управления блоком атомной электростанции требует собранности и внимания. Эта работа может исполняться только высококлассными специалистами и только после дополнительной подготовки и тренировки, включая сдачу специальных экзаменов и длительную стажировку на рабочем месте.

Смена с ноля часов на БЩУ четвертого блока одна из самых молодых на станции. Средний возраст оператора двадцать восемь лет. Даже новенький, Миша Парков, не смог изменить эту величину. Он был однокашником двух операторов этой вахты.

Лапочкин Витя, старший инженер управления реактором — СИУР — четвертого блока, закончил оформление оперативной документации, еще раз проверил положение управляющих стержней в активной зоне реактора, бросил взгляд на мнемотабло. Все в норме, можно немного расслабиться.

— Саша, запиши еще один стержень на верхнем конечнике, — сказал он начальнику смены блока — НСБ -Акулову.

Александр Акулов слыл на БЩУ-4 «стариком». У него за плечами уже десять лет стажа работы на реакторах...

— Сколько же у тебя осталось? — спросил он Виктора.

— Чертова дюжина. Тринадцать. По регламенту надо бы глушиться. А?

— Верно, подумаем. Диктуй номер.

Акулов открыл ведомости положения стержней и приготовился записывать. Виктор назвал номер ячейки, стержень в которой исчерпал свои возможности.

Все оперативные дела были сделаны.

— Мальчишки, — обратился ко всем Лапочкин, — завтра последняя вахта перед праздником. Как с пикником?

— Что за вопрос, — за всех ответил его сосед. — Как полагается. За кого ты нас принимаешь? Кстати, есть предложение: шашлык в этот раз замочить в сухом вине на сутки. Как?

— Годится, — отозвался Витя, наблюдая за самописцем мощности. — А ты как, старик?

— По моему тоже годится, — ответил Саша. — Говорите, кому сколько тюльпанов привезти. Я завтра сразу с вахты еду в Киев.

— Саша, — продолжал Виктор, — посмотри там на базаре баранину. Вот был бы настоящий шашлык по по-кавказски!

— Не по-кавказски, а по-припятски, — поправил Миша. -У них Кура. У нас Припять. Своего изобретения не отдадим, даже если оно кавказского происхождения. Все засмеялись.

Раздался сигнал превышения расхода. Витя тронул регулятор. Расход нормализовался.

Тихо жужжали приборы на панелях щита. Мелодичные аккорды иногда привлекали внимание операторов к той или иной системе. Все нормально.

Замигали зеленые лампочки на параллельных пультах СИУР'а и НСБ по линии начальника смены станции.

Звонил Мешков. Останов разрешен.

Саша положил трубку и записал в оперативный журнал: «01.00 — разрешен останов блока».

— Витек, звони Доброву, буди их.

А сам Акулов связался с Цаглиным и доложил о разрешении на останов.

— Сейчас приду, — буркнул Никанорыч.

6.

Тихо щелкнул замок входной двери БЩУ-4.

— Здорово, орлы-соколики! — приветствовал Цаглин, входя.

— Доброй ночи, Степан Никанорыч, — ответили операторы.

— Как дела? — спросил зам у Акулова.

— Плохо. Осталось только тринадцать стержней. Надо глушиться.

— Ну, Сашок, ты в панику не вдавайся, — улыбнулся Цаглин. — Ты ведь ядерщик, а веришь в приметы. Нехорошо!

— Да нет, — смутился НСБ, — по регламенту нельзя.

— Ну-у-у, — протянул Степан Никанорович, — за это не переживай. Я же здесь!

— Надо бы тогда распоряжение записать, — предложил Акулов.

— А зачем? — удивился Цаглин. — Я же сам здесь. И уходить не собираюсь. Это лишнее.

Он понимал, что записывать такие распоряжения нельзя. Мало ли что. Понимал он, что НСБ прав. Но надо, надо было провести испытания!

— Вот если бы я уходил, — убежденно продолжил он, -тогда другое дело. Но я только пришел. Сейчас пятнадцать минут поработаем, и можно будет глушиться.

Цаглин размашистым шагом подошел к Лапочкину и заглянул в его журнал. Сверил запись с табло указателей. Почти все стержни были вверху, горели красные сигнальные глазки. Он пересчитал зеленые. Точно, тринадцать. Обстановка напряженная. На него смотрят все... Тишина.

«Как тогда в океане», — почему-то пронеслось в голове Цаглина. Он быстро исподлобья глянул налево и направо. Ему казалось, что мысли услышали. Но все были заняты своими обязанностями.

«Нервы», — решил Степан Никанорович. — «Посидишь целый день в ожидании — идиотом станешь. Надо собраться, сосредоточиться. Так. В прошлый раз я считал, получилось, что достаточно десяти стержней. Это предел. Значит, в запасе осталось всего три. Черт! Маловато на такую дуру — тысяча восемьсот каналов и всего три стержня! Из двухсот восьмидесяти! Может, заглушить? Хрен с ним. Подожду до следующей остановки... Может на третьем крутну?.. А для какого рожна тогда я здесь сидел?!..» Икнулось далекому диспетчеру от крутого слова, мелькнувшего в голове зама.

Злость вернула ему утраченную уверенность. «Надо всего пятнадцать минут! Надо очень, очень ювелирно. По миллиметрику...»

— Соедините меня с Добровым, — приказал он.

Акулов через дежурных местного щита вызвал на связь Ивана Ильича. Тот доложил, что у них все готово.

— Начинайте замеры, — скомандовал Цаглин и посмотрел на часы. — Через пять минут и мы поедем.

Добров с Шаховым приступили к измерениям исходного состояния. Цаглин выждал немного, давая им время, и повернулся к Лапочкину.

— Ну Витек, и мы поехали. Давай помалу, — сказал Степан Никанорович, став серьезным.

— АЗ сработает, нельзя, — робко возразил Лапочкин.

— Отключить защиту по последнему генератору, -скомандовал зам.

СИУР открыл журнал, чтобы записать распоряжение.

— Писать не надо. Мы сейчас включим ее обратно, -небрежно бросил Никанорыч.

— Без письменного распоряжения нельзя отключать защиту, — вступился за него Акулов. — Надо записать.

— Я даю устное распоряжение, — повысил голос Цаглин.

— Я приказываю.

— Хрипловатый тенорок зама начал звенеть. Лапочкин щелкнул тумблером, убирая защиту. «Что я делаю?!» — с ужасом подумал он.

— Теперь вперед. Не спеши, помалу, — скомандовал Никанорыч.

— Я не буду разгонять аппарат, — тихо, но твердо произнес СИУР. — Это опасно! Надо глушиться, — как бы оправдываясь добавил он.

— Я отстраняю вас от управления, — натужно проскрипел голос Цаглина.

Он понимал, что делает что-то не то, но открытого неподчинения при всем персонале простить не мог. Бешенство застлало на миг глаза красной пеленой. Его приказ должен быть записан. Но, не оставляя никому времени на размышление, он металлическим голосом скомандовал.

— Парков, становитесь.

Миша не имел права. Он только первый день! Он стажер. Лицо Акулова вытянулось. Лапочкин покраснел, потом побледнел. Он не двигался с места.

— Степан Никанорыч, поднимать последние стержни опасно, — попробовал вставить НСБ.

— Не хуже вас знаю, что — почем! Здесь командую я, -голос Цаглина высекал искры. — Лапочкин, отойдите, Парков становитесь.

Виктор сделал шаг влево, освобождая место перед клавиатурой управления подъемом стержней. Парков молча встал на место СИУР'а. Сейчас он почувствовал себя голым перед товарищами. Но голос Цаглина лишал его возможности сопротивляться. Он гипнотизировал, подчинял своей воле.

— 56-21, — скомандовал зам главного инженера. Парков осторожно коснулся клавиши. Сельсин чутко

отреагировал, показывая, что стержень пошел вверх. Глаза Лапочкина, Акулова, Цаглина впились в шкалу измерителя периода.

Стрелка указывала на бесконечность...

— 16-21.

Парков выполнил. Стрелка не двигалась.

— 56-61.

В напряженной жужжащей тишине теперь выделялся лишь резкий голос Цаглина. Здесь в помещении пульта управления четвертым блоком перестали существовать привычные звуки. Не было больше гармонии. Диссонансом звучал голос Власти. В нем была сила, решительность, уверенность, презрение. Он всех подмял, раздавил, унизил...

Стрелка невидимо переместилась правее бесконечности. Реактор ожил. Начала расти мощность.

— 16-55, — продолжал командовать Цаглин.

Он смотрел на указатели положения стержней. Акулов быстро записывал номера и перемещения в черновой оперативный журнал...

Стрелка самописца мощности стронулась и поползла вправо от идеальной прямой, которую рисовала перед этим.

— Стоп, — скомандовал Цаглин.

Вздох облегчения непроизвольно вырвался у всех операторов. Парков рукавом лавсанового комбинезона вытер мокрое лицо. Пот капельками стекал с висков и струйками бежал по щекам. Промокнул лоб и Акулов. Лапочкин не отрываясь следил за уменьшением периода разгона реактора. Стрелка прибора отошла от левого края шкалы уже миллиметров на пять. Никто не нарушал гнетущую тишину.

Виктор видел, что движение стрелки ускоряется. А может, это ему только казалось? Просто он знает, что стрелка должна двигаться. Что же делать? В голове этого застенчивого парня сейчас лихорадочно перебирались варианты возможных действий.

Он не сдвинулся с места ни на сантиметр после первого и единственного шага в сторону, который сделал, повинуясь воле, приказу заместителя главного инженера станции. Он видел, что период разгона уменьшается. Надо остановить этот процесс. Как?.. Парков медлит. Ну, что же ты?!

— Хватит, Степан Никанорович, — не выдержал Акулов.

— Ничего. Еще немного можно.

Цаглин теперь не отрываясь следил за стрелкой самописца. «Сейчас главное — вовремя остановить подъем», — думал он.

Лапочкин видел, что уменьшение периода стало заметно на глаз. Еще секунды, и надо сбрасывать стержни аварийной защиты. Виктор весь сжался. Мускулы напряглись. Он перевел взгляд на красную кнопку, накрытую сверху прозрачным колпачком. «Нажму! Пусть лишают премии, пусть переэкзаменовка... пусть отстраняют от управления... Нажму!» — решил он.

Кнопка находилась между Парковым и Цаглиным. Чтобы ее нажать, надо обойти Мишу...

Акулов тоже видел, что стрелка подходит к двадцати секундам. Он вышел из-за рабочего стола и приблизился к СИУР'ам.

— Бросайте АЗ, — сказал он и не узнал своего голоса. Дальше медлить было нельзя. Двадцать секунд — это

допустимый предел и предел допустимого!

Цаглин сам нажал клавишу центральной группы регуляторов, вводя стержни в активную зону реактора. На какое-то мгновение стрелка замерла, прекратила свой ускоряющийся бег.

— Набери быстро периферийную группу, — скомандовал зам.

Парков начал нажимать клавиши периферийных стержней, объединяя их в группу.

Стрелка прибора после небольшой паузы вдруг качнулась и вновь двинулась вправо.

— АЗ! Больше нельзя! — закричал Акулов. Лапочкин бросился между ним и Парковым к красной

кнопке...

Цаглин резко повернул голову.

— Ой-ой-ой! АЗ!..

Палец Паркова на долю секунды раньше Лапочкина коснулся кнопки АЗ, а сверху на оба их пальца нажал большой палец Цаглина. Он давил с бешенной силой, как бы стараясь помочь стержням падать вниз, в реактор. Но... они проходили в секунду столько, сколько им положено, и ни одним сантиметром больше.

Трое мужчин с вытянутой рукой лежали на пульте СИУР'а. Кнопка сработала сразу, но они продолжали лежать, не осознавая этого. Им казалось: стоит отпустить, и разгон повторится. Все смотрели на табло сельсинов, где погасли красные лампочки, а стрелки дружно поползли против часовой — стержни пошли вниз, АЗ сработала...

Пол качнуло. Послышался далекий глухой удар, как тяжкий вздох мирного ядерного гиганта. На белый мраморный пол помещения блочного щита управления посыпалась строительная пыль с подвесного декоративного потолка, упали две плитки.

— Быстро наверх! Открыть ручные задвижки баков воды аварийного охлаждения реактора! — закричал, ни к кому не обращаясь, Цаглин.

Никто из присутствующих на щите кроме него не знал, что еще днем перед ожидавшимся остановом блока, по его же приказу, задвижки были закрыты, а помещение заперто на замок. «На пятнадцать минут», — сказал тогда зам, дескать, для чистоты эксперимента. Запись, конечно же, делать не разрешил. Зачем?..

Утренние операторы сменились. Потом проработала еще одна смена. И вот теперь ночная. Более полусуток ректор работал с отключенной системой аварийного охлаждения!..

— Лапочкин, Парков, быстро в семьсот второе, — четко скомандовал Акулов.

Пол вздрогнул вновь. Сильно качнуло. Утробный, глухой удар значительно большей силы заставил людей на миг остановиться. Погас свет. Погрузились во тьму панели управления. Пыль от обваливающихся плиток и штукатурки заскрипела на зубах и высушила горло. За панелями вспыхивали молнии коротких замыканий. Только селекторы связи еще светились матовыми и зелеными глазками, позволяя ориентироваться в этом хаосе.

Лапочкин и Парков выбежали в коридор. Цаглин, вынув из кармана свой фонарик, кинулся в центральный зал реактора. Он был уверен, что это серия гидроударов в больших трубопроводах. Так выходило по расчетам. Смущала лишь их сила...

Акулов докладывал Мешкову...

ГЛАВА 4. РОКОВАЯ НОЧЬ

1.

Ночная прохлада наполняла комнату весенним ароматом. Отсюда из окна второго этажа нового здания охраны вся станция в лучах прожекторов видна во всем своем величии. Правда, далековато парадный подъезд, часы над входом, столовая, но зато машинный зал весь как на ладони. Трансформаторы и плети толстых проводов, идущих от них к открытым распределительным устройствам, были той связью, которая соединяла наш привычный земной мир с его опорами и линиями электропередачи, этими реками невидимой энергии, с загадочным, таинственным, но фантастически могучим миром атома...

У открытого окна дремала Полина, уткнувшись носом в рукав телогрейки.

С мужем и дочкой она жила в соседнем селе в родительском доме. Школу дотянула лишь до восьмого класса. Учиться дальше отказалась наотрез. Пошла в полеводческую бригаду. А недавно свекор, который работал в охране на строительстве АЭС, устроил ее туда же стрелком.

Полине работа нравилась. Ничего необычного от нее не требовали: приходи, сиди, принимай ключи. Иногда, когда посылали на КПП, приходилось проверять пропуска. Так, для порядка, конечно. Работала сутки, зато потом два дня отдыха. Очень удобно. Теперь по дому все успевала сделать.

Сегодня вот выпало дежурить здесь, в центральной... Глухой удар заставил встрепенуться. Полина подняла голову.

Послышался шум, как будто пошел град или сильный дождь. Но на небе ярко горели звезды... Только над четвертым блоком стоял столб белесо-красного ни то пара, ни то дыма, ни то огня.

— Иваныч, гляди-кось! Чего творится! — воскликнула она.

Иван Иваныч, старший смены, худой высокий мужчина лет шестидесяти, прилег на стульях за письменным столом у стены, где рядом с плакатом «Голубь мира» висело расписание постов с номерами телефонов. Он дремал, когда Полина позвала его. Иваныч не спеша поднялся, крякнул и подошел к окну.

— Чего же это? — растерянно проговорил он.

— Можа, пожар? — предположила Полина.

— Да не. Вроде, не похоже. Это не огонь. Шарахнуло еще раз. Оба почувствовали на лице волну

теплого воздуха. Столб резко увеличивался, заклубился и устремился вверх. Из него в разные стороны и вверх летели большие красные куски чего-то.

— Как головешки, только большие, — задумчиво проговорила Полина.

Иваныч набрал номер телефона начальника караула...

А на четвертом блоке крыша как-то боком приподнялась, наклонилась в сторону и полетела вниз, за ней верхние панели стен. Столб почернел и распушился искрами. Пар и дым, подсвеченные снизу мощным ядерным прожектором, рвались в звездную глубину неба. Там, выше трубы, они закручивались в букли сатанинского парика и расползались в стороны, образуя гигантский зонтик над промплощадкой.

Полина вынесла табурет наружу и села смотреть. Такого ей еще не приходилось видеть. Она не знала, что ТАКОГО еще никто не видел!

Искры сыпались совсем близко. Иногда пролетали далеко за дежурку, туда — на ОРУ, в лес. Одна «искра» упала рядом с правой ногой. Полина с любопытством пошевелила ее сапогом. Твердая! «Как камень, — подумала Полина. — Можа, каменный уголь?»

— Иваныч, у них что там, углем топят? — крикнула она.

— Да не должно, — свешиваясь из окна, проговорил старший.

— А ты гляди, как уголь: твердый и горит. Послышался вой пожарной сирены. Машин не было

видно. Они въехали с той стороны, во двор через вторую проходную.

Столб черного дыма, пара и пламени бушевал над четвертым блоком.

На фоне огненной стены мелькнули крошечные фигурки пожарников. Из их рук к столбу протянулись тоненькие паутинки водяных струй.

— Чего-й-то они туда полезли? Нешто с таким можно справиться?! — как бы про себя размышляла Полина. — А водичку-то, водичку льют, как из соломинки. Видно, все же уголь загорелся. Склад, наверно. Вишь, шо делаться! Столб пара и дыма не уменьшался. Теперь он

расправился. «Искры» вылетали реже. Темно-малиновое пламя свечой стояло над зданием, заканчиваясь клубящимся облаком пара и копоти, из которого на окружающую местность, на лес, на Припять, на села и города падали капли горячего дождя, такого же, какой когда-то оросил Хиросиму и Нагасаки... Впрочем, не такого. Во много раз опаснее! Но еще никто не знал об этом...

Мимо дежурки промчались две машины скорой помощи, а за ними следом пожарные машины. «Из города», -решила Полина. Одна скорая через несколько минут пронеслась обратно. А ей навстречу сплошной колонной с включенными маячками на большой скорости летели пожарные машины. «Надо же, Чернобыльские», удивилась Полина. Она поежилась. Что-то тревожное, страшное случилось. Забрав табуретку и почему-то тщательно прикрыв за собою дверь, она поднялась в комнату и села к окну наблюдать за происходящим.

Ни она, ни кто-нибудь другой еще не знали, что смертельная, коварная опасность нависла над ней, над ее семьей, над припятчанами, которые спокойно спали в эту теплую ночь с открытыми окнами и не подозревали, что к ним, беззвучно скаля в сатанинской улыбке белые зубы, вползала Смерть. Она была без косы! Нет, вы умрете не сразу! Медленной смертью!.. Щупальца радиации обнимали спящих людей. Бесчисленные жала радиоактивных излучений пронизывали насквозь, убивая все живое на своем пути, все живые клетки тканей! Они не щадили ни взрослых, ни стариков, ни детей.

Радиоактивность и Жизнь несовместимы! Капли теплого дождя, падающие вокруг в ночном мраке искры, невидимая пыль ядерного топлива — это месть Природы неразумному Человеку, возомнившему, что его власть над ней безгранична, что он — руководящая сила на Земле!

И некому остановить эту Власть, гребущую все под себя и не думающую о Потомстве...

Любой из пяти миллиардов жителей Земли на месте Полины точно так же не знал бы, что уже включен хронометр, отсчитывающий часы остатка жизни этой молодой, пышущей здоровьем, женщины...

Ни запаха, ни цвета, ни вкуса — ничего, что могло бы выдать присутствие коварного врага всего живого -радиации. Ни Полина и никто другой еще не могли знать, что красавец сосновый бор вокруг АЭС тоже уже обречен, и что скоро он станет рыжим, как опавшие листья глубокой осенью. Изумрудная зелень хвои превратится в рыжую пену ржавчины на еще полных сока, но уже черных мертвых ветвях деревьев, которые не умели, не смогли никуда убежать и приняли смерть стоя там, где жили и росли. Затем жестокий ветер стряхнет с них последний налет былой жизни и красы — ржавую хвою — и почерневшие голые ветви загробного леса безмолвно протянутся вверх, как страшный укор Человеку. Как грозное предупреждение — Человеку! Нельзя разрешать маньякам играть судьбами людей, Жизнью планеты.

2.

Измерения шли нормально. Финский анализатор работал хорошо. Молодцы все-таки ремонтники, подштопали...

Глухой удар, дрожь стен и пола, треск и скрежет обваливающейся балки. Пыль и пар из лопнувших трубок... Почти сразу же в коридоре ожили звонки громкого боя: «опасная радиация»!

В помещении белесая мгла. Желтым пятном сквозь сплошную завесу пыли пробивается свет переноски... Нечем дышать...

— Ваня! — закричал Иван Ильич, очнувшись после

мгновенного испуга.

В коридоре в ответ продолжали надрываться звонки громкого боя, а здесь свистел пар из трубок, и журчала текущая откуда-то сверху горячая вода.

Добров схватил переноску, опустил ее вниз к полу и двинулся в тот конец, где еще мгновение назад Ваня крутил один из вентилей, устанавливая расход.

Цементная пыль забивает нос и рот. Высушила горло. Добров отплевывался, но пыль скрипит на зубах и, казалось, проникает в легкие все дальше и дальше... Идти! Туда! Туда! Еще немного. Где-то здесь...

Провод натянулся. Все. Иван Ильич повесил переноску на ближайший клапан.

— Ваня! Отзовись!.. — прокричал вновь Добров, вглядываясь во мрак.

Широким белесым конусом вспыхнул луч фонарика. Добров двинулся дальше почти на ощупь. Его огромная тень от переноски двигалась впереди в пыльном тумане. Вдруг совсем близко перед глазами возник ржавый прут с куском бетона на конце. Луч фонарика выхватил свисавшую бетонную балку с торчащими из нее зубьями арматуры. Сверху сквозь переплетение темных силуэтов конструкций причудливой формы просвечивало колеблющееся багровое сияние.

Посветив вдоль балки вниз, Добров увидел, что ее конец лежит на полу, а выступ уперся в спину Вани, распростертого у стены.

Иван Ильич присел на корточки.

Выступ глубоко вдавил лавсановый комбинезон в тело Шахова. На спине в этом месте и выше проступило бурое пятно.

— Ваня, слышишь меня? — позвал Добров.

Он погладил лаборанта по щеке, стряхивая пыль и кусочки бетона. Тепло тела заставило спешить...

— Я сейчас. Потерпи немного!

Он положил фонарик рядом с лицом лаборанта, взялся обеими руками за конец балки и попробовал поднять. Балка подалась. Она свисала пружиня. Попытка сдвинуть ее в сторону ничего не дала.

Шахов застонал.

— Держись, Ваня! Потерпи! Еще немного. Я сейчас! Надо что-то под ставить...Что?..

Иван Ильич снял свой чепчик и подложил Ване под окровавленную щеку. Он лихорадочно перебирал, что бы можно было подставить под конец балки. Нужен упор. Без него одному Ваню не вытащить!.. Попробовал согнуть арматуру — не поддалась. Оставив фонарик около Шахова, как маячок, Иван Ильич пошел обратно на свет переноски.

На тележке подходящие размеры имел только анализатор. Лишь на мгновение шевельнулось что-то в сознании, но Добров рывком оборвал скоммутированные провода, взял прибор за обе ручки и, прижав к себе, двинулся обратно. Идти было не удобно. Тяжелый анализатор вырывался из рук. Он мешал видеть дорогу впереди. Но Добров шел, шел... Сначала на свет переноски, потом на свет фонарика. Надо спешить!..

Вот и балка.

Поставив анализатор рядом с прутом арматуры, торчащим из балки, Добров приподнял ее. Мало! Он перехватил ее руками, подставив колени. Еще, еще немного. Посыпался мусор со стены на Ваню. Ну, еще немного! Добров уперся коленями в анализатор, загоняя его под торчащую арматуру. Кожух поддался. Силы оставляли. Если бы сейчас кто-нибудь пододвинул анализатор!.. Но... помощи ждать неоткуда. Острые заусеницы и кромки камней впились в ладонь. Иван Ильич чувствовал, что ладонь стала мокрой. Но боли не замечал. Наконец, казалось, последним усилием воли и уходящих сил удалось повернуть анализатор передней панелью под выступающий прут арматуры. Лопнуло стекло прибора, с треском взорвались лампы-индикаторы, но панель выдержала. Она держала балку на весу!

Не теряя времени, Добров продвинул Ваню. Выступ остался в стороне! Свободен!

Оттащив лаборанта чуть дальше от балки и осмотрев его, сколько позволял фонарик, Добров понял, что дело плохо. Ваня в сознание не приходил.

Усталость посадила Ивана Ильича на пол рядом с лаборантом...

Звонки громкого боя продолжали звенеть в коридоре. Надо срочно уходить отсюда. Срочно! Это радиационная опасность! Надо! Надо!..

Он встал. Приподнял Ваню и подлез под него. Выпрямил ноги. Они дрожали. Усилием воли заставил себя направиться к выходу из бокса... В коридоре пробегавшие операторы электроцеха сняли Ваню с его спины, принесли носилки и бегом в медпункт.

Иван Ильич от помощи отказался. Он сел на пол и привалился плечом к стене. Ноги и руки дрожали. Воздуха не хватало. Сердце продолжало бешено колотиться в груди. К горлу подступал комок... Руки и белый лавсановый комбинезон были в крови своей и товарища...

Коридор слабо освящался редко расположенными аварийными светильниками и кроваво-красным сиянием светофоров радиационной опасности, которые горели уже не мигая...

Добров медленно с усилием поднялся на ноги и придерживаясь за стену побрел к выходу, изредка приостанавливаясь, чтобы передохнуть и собраться с силами. Мутило все сильнее. Силы покидали его...

3.

Ему казалось, что он только что лег спать. Длительный тяжелый разговор с женой затянулся далеко за полночь, а полвторого уже позвонил Мешков. Авария!.. Ему потребовалось не более десяти минут, чтобы одеться и выйти на площадь.

В лифте он встретился с жившим этажом выше начальником отдела.

Почти сразу же подошел дежурный автобус, посланный за ними начальником смены станции. Ехали молча. Чувство чего-то непоправимого не позволяло говорить.

Миновали проспект Ленина, горбатый мост. Вот и Чернобыльская развилка. Дальше станционное шоссе не имело пересечений. Лес по обе стороны дороги стоял темной стеной в свете фар. И вдруг, когда он расступился, глазам предстало извержение из ада: столб черного дыма, пламени и пара упирался в небо рядом с вентиляционной трубой, на которой танцевали багровые блики.

Буйный разгул стихии поднял директора с места. Он припал к окну, распластался на стекле, глаза не мигая смотрели на факел.

— Всё. Это тюрьма! — пробормотал Иванченко. — Это не авария — катастрофа!

Быстро пройдя в свой кабинет, он по внутренней связи соединился с Мешковым.

— Доложите, — коротко приказал он, услышав голос НСС'а.

Мешков еще не мог толком ничего объяснить. Он говорил, что не уверен, был ли взрыв. Центральный пульт расположен на первой очереди, далеко от четвертого блока, между вторым и первым. О пожаре ему сообщили из охраны. О пожарных на крыше ему не известно, потому что никто разрешения на вход туда кроме него дать не мог, а к нему никто не обращался. Он лишь знал, что авария серьезная, что блок обесточен, что есть разрушения, что люди принимают меры к локализации аварии. О состоянии реактора ничего неизвестно, туда пошли люди. Причину пожара не представляет.

— Где главный? — спросил директор.

— Его квартирный телефон не отвечает. Приказал технику периодически подавать вызов, — ответил Мешков. — Пытаемся выяснить, что горит, — добавил он.

— Докладывайте регулярно. Наступила тишина.

За окном на стеклах соседнего здания играли отблески дальнего пламени... Надо докладывать в Москву. А что докладывать?.. То, что видел из автобуса: голые столбы бетонных конструкций, разрушенные стены, срыв перекрытия центрального зала? Это лишь личные впечатления. Надо подождать. Ушли же люди...

Замигала лампочка линии НСС и загудел зуммер.

— Слушаю...

— БЩУ-4 обесточен полностью, — докладывал Мешков, -включилось аварийное освещение, в коридорах большая радиация. Сколько точно, сказать не могу: у дозиметристов нет таких приборов. Могу сказать, что больше чем тысяча микроРентген в секунду. Это значит, больше четырех Рентген в час. Послал дозиметристов во двор и на крышу.

— Понял. Что с реактором? Цел? Или нет? — требовал директор.

— Пока выясняют.

— Продолжайте докладывать регулярно. Главного нет?

— Нет. Звоню постоянно. Номер не отвечает.

— Замов вызывайте!

— Уже послал летучку. К Фокину заедут.

Директор положил трубку и придвинул к себе аппарат спецсвязи.

В Москве дежурный ответил сразу, как будто ждал этого звонка. Иванченко передал, что на станции авария и попросил соединить его с начальником Главка. Срочно.

В кабинет вошел начальник производственного отдела. Он только что побывал на БЩУ-4. Там никого нет. Полумрак. На полу строительный мусор. На БЩУ-3 Цаглин и часть персонала четвертого блока. Пробовали пройти в реакторный зал ЦЗ-4. Не прошли, кругом завалы. Скорая уже увезла несколько человек. Из вахтенных пока не нашли одного. Ищут...

Звонок из Москвы прервал разговор в кабинете.

Роман Ильич доложил об аварии. На вопрос, цел ли реактор, ответить не смог. Сказал, что есть разрушения здания и пожар на блоке, предложил готовить город к эвакуации.

— Не поднимайте панику! К вам вылетит Правительственная комиссия. Она решит все на месте. А пока обеспечьте порядок. Никакой паники. Главное -никаких слухов!.. Подавайте воду в реактор непрерывно... Телефон замолчал.

«Вот и все», — как-то буднично подумал директор. Он понимал, что уже не хозяин на станции. Решения теперь будет принимать только высокое начальство. Кто там в Правительственной комиссии?.. Впрочем, от него теперь уже ничего не зависело...

А разве раньше зависело? Разве он не выступал против назначения Фокина главным инженером? «Какого дадим — с таким и будете работать», — вспомнил он жесткую фразу Рыкова.

Роман Ильич, еще ничего не зная о причине аварии, подозревал, что вина Фокина в этом тоже есть. Как он мог тогда на коллегии отступить! Сейчас Иванченко ругал себя за холопскую покорность, воспитанную годами. Он не мог себе и представить, что его отступление тогда приведет к таким последствиям сегодня, хотя был уверен, что станция перестанет нормально работать. Вот и теперь, он уже не директор ЭТОЙ АЭС. Все происходило без него. Он лишь несколько часов назад возвратился сюда. А что это меняет?.. Мог он приехать завтра? Мог. Ну и что?.. Он -ДИРЕКТОР! Он за все в ответе, что происходит на ЕГО станции, не зависимо от того здесь ли он или в командировке! Сегодня он здесь директор. Надо спасать станцию, персонал, жителей города.

Иванченко набрал номер телефона Киевского обкома КПУ...

По окончании неприятного разговора с обкомом мысли директора вновь возвратились к анализу ситуации. По стране работает более полутора десятков подобных блоков. И Чернобыльская работала десять лет нормально. Пока не стал у кормила ядерных реакторов электрик. Да, но ведь и Рыков — электрик, начальник Главка — инженер-механик, министр — электрик еще с тридцатых годов. И почему авария на четвертом блоке? Самом молодом, новом. Еще и двух лет нет ему... Там был Цаглин. В нем силен дух партизана, анархиста. Но он грамотный физик! Он вел работы на блоке. Сам! Значит, ошибки персонала исключены. Он бы не позволил! Что же случилось?..

4.

Телефон зазвонил в половине второго. Жена не сразу сообразила, где звенит. От Виктора они вернулись полчаса назад. Вадим спал, приоткрыв рот, как младенец. Она знала, что раньше утра его не разбудить. «Кому это еще не спиться», — подумала она. Но телефон не умолкал. Тогда встала и отключила его. «Обойдутся. Есть замы».

Она опять легла и тут же уснула...

В пять утра в дверь настойчиво позвонили. Раз, другой... Жена повернулась на другой бок, но вновь позвонили. Разгневанная, шлепая босыми ногами по линолеуму прихожей и завязывая на ходу пояс халата, Юля приоткрыла дверь на длину цепочки.

— Что надо?! Всю ночь не дают спать!..

— Вадим Алексеевич дома?.. Авария на станции, — не обращая внимания на ее недовольный тон, сказал водитель летучки. — Автобус перед домом, — добавил он.

— Есть заместители... Обязательно его? — упорствовала жена.

— Да, авария серьезная, — обернулся уже на лестнице водитель.

— Хорошо, я скажу.

Она закрыла дверь и вернулась в спальню. Включила телефон. Он тотчас зазвонил. Жена сняла трубку. Мешков спрашивал Фокина.

— Вадим, проснись, — толкла она мужа. — Мешков звонит. Там какая-то авария.

— Какая еще авария? — наконец, открыл глаза Фокин.

— Всю ночь звонят. Иди. Там Мешков тебя. И автобус у дома, — добавила она, посмотрев в окно.

В половине шестого дежурный автобус привез подменную вахту на четвертый блок. Этим же автобусом приехал и Фокин. Он прошел на БЩУ-3, где были уже все операторы аварийного блока обеих смен и потребовал доклада. Но старые операторы уже не могли ничего сказать. Их рвало прямо здесь на блочном щите. А новые тут же побежали по рабочим местам продолжать незаконченные дела ночной смены по отключению оборудования. Почувствовав свою бесполезность, главный ушел, потребовав перед этим, чтобы продолжали лить воду в реактор. Он объявил, что будет в бункере.

5.

Анатолий Николаевич Серый приехал с той же аварийной бригадой.

— А вот и наука! — бросил кто-то, когда зам по научной работе появился на блочном щите.

Однако иных знаков внимания в его сторону не последовало: обстановка не позволяла тратить секунды на болтовню. Кое-кого из ночной смены он застал, они еще оставались на щите, держась из последних сил, а вернее, лишь на чувстве профессионального долга. Люди входили, получали задания и уходили. Скупые слова, короткие телеграфно рубленные фразы, ровный голос — голос разума, сжатой воли. Оперативный персонал.

Цаглин и СИУР'ы уже успели побывать на верхних отметках. С большим трудом удалось открыть перекосившуюся дверь, и после почти нечеловеческих усилий вчетвером провернуть маховики задвижек аварийной системы охлаждения реактора. Слышно было, как зажурчала вода...

Серый сидел за столом начальника смены блока и растерянно наблюдал за происходящим. Кроме того, что «надо лить воду в реактор», у него в запасе ничего не было. Он побывал на четвертом БЩУ. Взгляд бегал по обесточенным панелям щита, но никаких сведений о состоянии блока получить не мог. Стрелки всех приборов застыли в положениях, в которых их застало отключение питания. Не было веселых световых зайчиков на индикаторах, да и освещение горело аварийное.

— Анатолий Николаевич, похоже, реактор пострадал, -сказал подошедший начальник подменной вахты. — Я видел графит во дворе.

Серый встрепенулся. На бледном лице, на котором, казалось, ничего нет кроме двух широко открытых испуганных глаз, появились багровые пятна.

— Не может быть! — почти уверенно, но с явным напряжением пророкотал он своим громовым голосом. Ты что-то путаешь. Откуда может быть графит? -закончил он, оправившись от первого испуга , уже с явной тенью иронии.

— Это взорвались баки системы аварийной защиты...

— Пошли! — решительно повернулся говоривший и направился к двери.

Миновали коридор, давя упавшие на пол панели подвесного потолка и крошку рассыпанной штукатурки. Свернули за угол. Еще коридор. И вот перед ними дверь резервного пульта управления четвертого блока. Вошли. В нос ударил резкий запах озона. Стекол в рамах не было. Пульты и панели обесточены. Пол усеян осколками стекла, обломками плит потолка и штукатурки... Подошли к окну.

НСБ выглянул. При сером свете утра уже хорошо виден завал. Он рядом, здесь, внизу под окном. Хорошо видны искореженные трубы, арматура, куски бетонных конструкций и...графитовые блоки!

— Посмотрите, — там левее большой плиты перекрытия, рядом с блестящей трубой.

Зам выглянул. От завала шло тепло, которое ощущалось кожей лица. В горле сразу же пересохло и появился металлический привкус во рту. Взгляд лихорадочно метался среди хаоса обломков. Вдруг он остановился. Серый пригляделся. У него, ответственного за ядерную безопасность станции холодок пополз по спине. Он закрыл глаза и тряхнул головой, стараясь прогнать только что увиденное. Открыл. Нет, сомнений нет. Это обломок трубы топливного канала. На ней кое-где еще сохранилась часть графитовых втулок... А вот чуть левее и почти целый графитовый блок, а вот еще, еще, еще...

— Сколько же здесь? — непроизвольно прошептали губы. Взгляд скользнул по завалу, стараясь оценить объем

выброса. Но разве можно в завале на глаз определить тысячи тонн графита?!..

— Это не весь, — наконец, неуверенно произнес зам, прячась за бетонную стену от смертельного излучения. Они быстро покинули опасное помещение. Начальник

смены вновь вернулся на щит продолжать жестокую борьбу за живучесть станции, а зам по науке отправился в бункер. Так называли теперь помещения бомбоубежища, оборудованные в подвале административного корпуса.

Зам был напуган. Такого еще не было нигде в мире. А какая же активность должна быть в завале? Мысли вдруг остановились, а глаза округлились. Он вдруг понял, что только что смотрел в глаза Смерти. Холодок вновь пробежал по спине, а жирное лицо покрылось холодной испариной. Мелькнула страшная мысль: «Сколько же я схватил?..» Перед глазами вновь возникла горячая груда завала... и канальная труба!.. «Сколько же я получил?..»

6.

Машины скорой помощи продолжали сновать между станцией и городом. Лапочкин, Акулов, Парков и многие другие, не бросившие оборудование, не позволившие аварии распространиться внутрь на другие блоки и системы станции, обесточившие провода, отключившие подачу водорода к генераторам, перекрывшие маслопроводы и погасившие горевшее масло, были доставлены в больницу. Среди них находился и Цаглин, пытавшийся пройти в реакторный зал через завалы и тоже получивший большую дозу радиации.

В это же время в укромном уголке защитного бункера сидел ссутулясь главный инженер АЭС. Он временами начинал плакать, но вскоре голос его креп, и он приказывал подавать воду в реактор, как того требовала Москва. А рядом, обхватив колени руками, сидел секретарь Парткома. Он медленно раскачивался из стороны в строну. Ему, бывшему начальнику смены блока сейчас не нашлось места среди тех, кто спасал станцию. Сейчас надо было работать, а не призывать... Позже, на суде его спросят: «Где вы были в ночь аварии?» -«В бункере», — ответит он. — «Что вы там делали?» «Ничего», — ответит он.

В той обстановке, в ту ночь ни главному инженеру АЭС Фокину, ни секретарю Парткома станции не было места на блоке. Они не смогли найти его для себя. А скорее всего, и не искали. Они считали себя коммунистами, но не были ими — они были просто членами партии.

А на блоке работники смен, энергетики, в основном молодые ребята, вкалывали! Они знали свое дело! А если чего не знали, подсказывало сердце, трудовая сметка. Им некогда было пугаться. Хотя страшно было очень! И опасность они знали и чувствовали всеми фибрами своей души. Они были энергетиками-ядерщиками и оставались ими, работниками атомной электростанции, и партийными и беспартийными. Радиация не спрашивает партийность. А для дела главное — порядочность, честность, компетентность.

И в ту ночь, и в долгие, бесконечно долгие последующие несколько дней энергетики боролись за жизнь. За жизнь оборудования, станции. За жизнь окружающей Природы. За жизнь ближних и дальних городов и сел. За жизнь людей родных и незнакомых, молодых и старых, кого можно еще спасти.

За ЖИЗНЬ!.. Не щадя своей.

7.

На площади перед главным входом, где обычно стоял транспорт руководства АЭС, а персонал ждал автобусы, все пространство заполнили пожарные машины с незнакомыми номерами. «Волга» Председателя горисполкома Припяти обогнула здание столовой и, нырнув под переход, остановилась рядом с машиной скорой помощи у самого входа в стеклянный лабиринт вестибюля административного корпуса станции.

Сушко прошел внутрь здания. В дверях встретилась группа громко разговаривающих и жестикулирующих офицеров. В ярко освещенном холле АЭС никого не было. Свернув направо, он прошел по коридору до лестницы и остановился. Справа дверь в здравпункт. Помедлив мгновенье, он открыл ее и шагнул через порог.

В нос ударил резкий запах рвотной массы, гари и мужского пота. На стульях, на кушетках и прямо на полу сидели и лежали люди в белых лавсановых комбинезонах. Некоторых выворачивало наизнанку...Красные, опаленные ядерным загаром, или белые как полотно лица . В углу под раскидистым кустом цветущей китайской розы прислонился к стене молодой парнишка. Чепчика на голове не было, и черные непослушные кудри свисали на лоб, подчеркивая скульптурную бледность лица. Среди этой бессильной молодости со шприцами в руках сновали белые халатики.

Минуты, которую мэр простоял у порога, хватило, чтобы запечатлеть в душе на всю жизнь скорбь и страдания живой плоти и молодецкой стати, пораженных «мирным» атомом...

На третьем этаже в приемной никого не было, но свет горел в полную силу. Сушко не позвонил заранее и сейчас заколебался: здесь ли Иванченко? Но только на миг. Эта мысль сразу же отпала. Только в его кабинете стоял аппарат прямой связи с Москвой. Только здесь сейчас мог быть директор. Без стука мэр шагнул за отделанную под мореный дуб дверь. В глубине просторного помещения за своим столом сидел Иванченко и пристально смотрел на вошедшего. Суровое с глубокими бороздами лицо без тени обычной застенчивой улыбки, губы плотно сжаты, блеск карих глаз. Все выражало твердость и решительность. Но вскинутые брови задавали немой вопрос.

Сушко поздоровался и сел к столу. Он размышлял, с чего начать. А директор молчал. Наконец, не найдя ничего лучшего, мэр произнес банальную фразу.

— Что же произошло?

Директор молчал, глядя теперь на лежащие перед ним наброски сообщений. С этим человеком они строили свою станцию, пускали блоки, радовались расцвету юного красавца — города Припять. Они понимали друг друга без слов, хотя никогда не были друзьями.

— Надо готовить эвакуацию, — наконец, проговорил Роман Ильич.

Ровный спокойный голос Иванченко контрастировал с реальностью, но для Сушко он означал, что уже все обдумано, взвешено и решено.

— А что Москва? — спросил мэр, хотя отлично знал наперед, какой можно ждать ответ.

— Они против. Предупредили: панику не поднимать... Вылетает комиссия ВПО «Союзатомэнерго», председатель — Главный инженер Рыков.

— Что взорвалось?

— Не знаю. Цаглин доложил, что взорвались баки с водой охлаждения стержней управления.

Сушко задумался. Да, это возможно, если там накопилась гремучая смесь. К тому же он знал, что в реакторе РБМК взрываться нечему. У него нет даже корпуса, как у ВВЭР.

— А что горит?

— Телятников заходил, сказал, что было загорание битума на кровле. Погасили за пятнадцать минут.

— Я сейчас ехал. Смотрел. Виден багровый отсвет над четвертым реактором.

— Там нечему гореть, — глухо проговорил директор.

Это верно. И это отлично знал Сушко. Даже пластика нет. Пол в центральном зале металлический. Оба мучительно искали объяснение тому, что видели собственными глазами.

— А какая активность? — спросил Павел Ильич.

— Доложили, что тысяча микроРентген в секунду. Это значит около четырех Рентген в час. Из аварийной дозы можно работать пять часов.

— А где все? Где твой главный? — вдруг спохватился Сушко. — На блоке?

— Все в бункере. А главный прячется. Жена сказала, что его дома нет. Да что с него толку, — в сердцах закончил Иванченко. — Возможно, с подменной бригадой привезли.

Сушко отлично знал, как Фокин стал главным инженером их станции. Сочувствовал директору, но помочь ничем не мог. И сейчас почувствовал неловкость, а вопрос свой счел бестактным. Стараясь уйти от неприятной темы разговора, вновь вернулся к основному предмету.

— А все-таки о взрыве, Не очень понятно, — взглянул в глаза мэр.

— Цаглин утверждает, что взорвался водород в баках СУЗ, — повторил директор.

Он придвинул к себе лежащую справа записную книжку и сделал пометку: «откуда водород?» Подчеркнув двумя жирными чертами, вернул ее на место.

— Не ясно, откуда такое большое количество водорода? -высказал сомнение и мэр, вспомнив увиденную картину разрушений.

Директор не ответил. Ему тоже многое было пока не понятно. Приходилось ждать. Персонал станции ведет аварийные работы. По мере завершения очередных переключений, информация сюда поступает немедленно. Там на четвертом блоке, откуда он недавно возвратился сам, решается та же основная задача: что же произошло? Выясняется состояние систем аварийного реактора и его самого.

— А что строители? — спросил Сушко, думая о той ночной смене, которая форсировала строительные работы на пусковых пятом и шестом блоках в какой-то сотне метров отсюда.

Ярко освещенную площадку с кранами и красной монолитной громадиной здания, сновавших там людей, он видел, подъезжая к станции. Строители спешили. Они выполняли социалистические обязательства — закончить строительные и монтажные работы к годовщине победы Октября. Времени в обрез...

— Я позвонил начальнику строительства сразу же около двух, — ответил Роман Ильич, — разбудил его, сказал, что серьезная авария, чтобы выводил людей со строительства новых блоков...

Директор замолчал. Ему не хотелось повторять ответ члена бюро обкома, депутата Верховного Совета, но Сушко вынуждал его.

— Ну, и что? — настаивал тот, чувствуя, что собеседник явно не договаривает.

— Ничего, — помолчав, неохотно ответил Иванченко. -Как всегда отмахнулся: у вас, говорит, авария, а у меня план горит. И повесил трубку.

Зазвонил телефон. Начальник подменной вахты четвертого блока доложил, что перекрыты трубопроводы водорода, которым охлаждались электрогенераторы. Работу выполняли зам начальника цеха Саша Лелеченко и дежурный электромонтер Виктор Лопатюк.

— Спасибо, — проговорил директор. — Пусть выходят из грязной зоны и немедленно в медпункт.

Чувство благодарности на миг озарило его усталое лицо, и приглушенный вздох облегчения непроизвольно вырвался наружу, выдав напряженное ожидание.

Сушко слышал рапорт. Он понимал, какая предотвращена авария, какой разрушительной силы в дополнение к уже существующей. Предотвращен возможный взрыв зданий четвертого и третьего блоков, машинного зала — взрыв станции...

Отсюда из тихого простреливаемого со всех сторон радиоактивным излучением кабинета комок воли и нервов следил за действиями операторов на тысячах единиц сложнейшего оборудования и систем атомной электростанции. Директор сейчас работал за двоих: и за себя и за дезертира-главного. Он был единственным звеном, которое теперь связывало титанические усилия энергетиков в неравной борьбе с вырвавшейся на свободу стихией, с тем миром, где еще царили покой и уверенность, власть и безнаказанность.

— Заходил начальник штаба гражданской обороны, -после затянувшейся паузы произнес директор. — Он со своим радиометром ходил в машзал. У турбогенераторов четвертого блока, говорит, есть места с уровнем гамма-излучения более двухсот Рентген в час...

Сушко насторожился.

— ... Возможно, прибор дает неверные показания. Все-таки изготовлен двадцать лет назад, еще в шестидесятые годы, — продолжал тот. — А ты знаешь, что проверить у нас нечем. Подобные приборы на станции отсутствуют: проектом не предусмотрены.

Сушко знал. Работая до исполкома заместителем директора АЭС по капстроительству, всю проектную документацию получал и знакомился с ней одним из первых именно он. Много копий переломали они с директором в неравной борьбе с Генеральным проектировщиком — институтом «Гидропроект» — по вопросам безопасности АЭС, обеспечения ее оборудованием и современными приборами. И как правило, малоэффективно. Экономия превыше всего, а современные приборы очень дороги.

У проектантов существовал любопытный показатель их деятельности — «средняя стоимость одного кубического метра станции». Сюда включалось все: строительные и монтажные конструкции и работы, оборудование, приборы, кабели, трубы, реакторы, турбины и т.д. Очень любопытный показатель... Главная экономическая задача проектировщиков — не повышение надежности оборудования или безопасности станции. Нет. Главное -это снижать стоимость одного кубометра от блока к блоку...Отсюда и все старания маститых ученых, как бы удешевить конструкцию, нельзя ли заменить нержавеющую сталь на черную, нельзя ли употребить приборы подешевле, конечно же, строжайший запрет на все новое, на всякие «излишества». По этой же причине и кровля атомной станции изготавливалась из обычного рубероида на обычной битумной основе, как на сараях или дачных домиках. Помещения сжимались до клетушек, а кабинеты считались роскошью. Экономия!.. За снижение очень уважаемого показателя проектанты получали солидные премии, причем, задолго до окончания строительства...

Сейчас и директор и Председатель горисполкома — оба с особой остротой и горьким сожалением ощущали ядовитые плоды «экономии» на всем...

— Я просил перепроверить, — добавил директор. — Если это правда, то речь должна идти не об аварии, а о катастрофе. Ядерной.

Он замолчал. Оба понимали, что такая радиоактивность может быть только из реактора. Больше неоткуда... Надо ждать рассвета. При свете дня, возможно, что-то удастся уточнить, прояснить. Слишком опасная ситуация.

— В десять бюро горкома, — сказал Сушко. — Тебе докладывать обстановку. Посоветуемся, подумаем, что делать.

— Я считаю, надо организовывать эвакуацию города, -медленно с расстановкой повторил директор. — Мы будем готовить пионерский лагерь для персонала. Я уже распорядился.

— Об этом на горкоме, по-моему, не следует говорить. Могут не так понять. Возможно, целесообразно повторить то же, что сообщил в Москву, — в раздумье произнес мэр. — Да у тебя и нет других официальных сведений. Один замер начальника штаба гражданской обороны. Он не дозиметрист, мог и ошибиться. Согласен, что надо все тщательно перепроверить. Догадка очень серьезная и... страшная. Главное сейчас понять, что же все-таки произошло?

В горкоме собрались члены бюро горкома КПУ и президиума исполкома — все, кого удалось застать дома, а также прибывшие из Киева представители партийной и советской власти. Иванченко доложил, что знал о происшедшем и о принятых мерах по предотвращению дальнейшего развития аварии. Перед приездом сюда он объехал вокруг разрушенного блока на машине и сейчас сказал, что видел. Пересказал присутствующим доклад начальника внешней дозиметрии, что радиоактивный фон на улицах города местами повышен, но опасности не представляет. Сказал, что ждут специальную радиометрическую аппаратуру. Прибывшие из Киева генералы подтвердили, что на подходе армейские дозиметристы. На совещании организовали штаб по ликвидации последствий аварии. Начальником штаба утвердили Иванченко. На этом заседание прервали до прибытия комиссии из Москвы.

Покровский, как и договорились с утра по телефону, поджидал директора в коридоре горкома. В машине по дороге на станцию Роман Ильич вкратце рассказал, что знал. Сейчас, наконец, появилась возможность пройти к блоку.

Вызвав дозиметриста, Иванченко и Покровский направились в дальний угол промплощадки станции. Яркое солнце, зеленеющая трава газонов, легкий ветерок настраивали на мирный лад. Однако, было и кое-что необычное. Это, во-первых, у подъезда во дворе стояли нарядные красные с белыми полосами пожарные машины, покинутые экипажем еще ночью. А во-вторых, полное безлюдье.

Дозиметрист включил прибор. Стрелка быстро ушла за пределы шкалы на первых диапазонах. Через несколько шагов активность спала. Высокий фон давали пожарные машины...

Не доходя до столовой второй очереди прибор вновь включили. Три Рентгена, три с половиной...Показания не изменялись в зависимости от того, был ли датчик у земли или поднят над головой. Отсюда уже была видна разрушенная стена блока. Миновали здание спецводоочистки. Впереди у столовой сиротливо замерла еще одна красная машина. Шесть Рентген, семь... Еще немного вперед. Двенадцать Рентген в час... Остановились.

Солнце бьет в глаза и мешает рассмотреть детали. Взгляды мысленно ориентируются по осям и отметкам здания. Глаза направлены туда, где должны находиться барабаны-сепараторы. В душе зреет версия: взорвались они. Хотя разум категорически отвергает подобную мысль. А впрочем... вот и подтверждение. Сквозь бурелом металлических труб, арматуры, балок просвечивает блестящий выпуклый торец нержавеющей конструкции барабана-сепаратора. Кажется, он... Значит, версия отпадает. Над местом, где должен быть верх реактора, поднимается белесый пар. Больше отсюда ничего разглядеть нельзя. Вероятно повреждены верхние коммуникации, из которых вырываются пар и вода. Возможно, нарушена герметичность шахты реактора. В него непрерывно подают воду, а температура там выше пятисот градусов. Это тоже возможный источник пара. Одно не понятно, откуда такая большая активность?.. Холодок страшной догадки сделал серым лицо директора. Но это слишком невероятно!..

— Похоже, что реактор поврежден, — высказал вслух ту же мысль Покровский.

— Да, это не баки СУЗ, — согласился Иванченко.

— Что же Цаглин мог делать ночью с реактором? Мне ничего не известно, — в сердцах выругался Покровский. -Я ни о каких работах не знал, и за разрешением ко мне никто не подходил.

— Пока подробностей не знаю. Что знал — сказал, -ответил директор.

Ролан Денисович Покровский — представитель инспекции Госатомнадзора на Чернобыльской АЭС только сегодня утром от Иванченко узнал об эксперименте на четвертом блоке и об аварии. Вопреки логике и здравому смыслу, вопреки существующим Законам и Правилам безопасности, Цаглин не поставил в известность и не получал разрешение на производство опасных работ на реакторе.

Вернувшись в кабинет, Иванченко приказал немедленно разыскать станционного фотографа Анатолия Рассказова.

ГЛАВА 5. ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

1.

Хорошая пора утром, когда солнце еще не очень высоко, когда небо безоблачно, когда зеленеет трава, поют скворцы и жаворонки. Еще не высохли на листиках одуванчика капельки росы. Еще все вокруг полно прохлады и неги, но уже чувствуется приближение настоящего летнего жаркого дня.

Чебурашка долго бегал от закрытой двери к постелям хозяев. Долго сидел перед кроватями на задних лапах. Ему было жаль такого чудесного утра. Он не понимал, как можно еще спать!..

Собачье сопенье, кряхтенье и топот лапок по гулким доскам временного пола в большой пустой комнате сделали свое дело. Аржаников приподнял голову и посмотрел на будильник на подоконнике. Пять минут девятого. Дома он еще спал бы. Но здесь... Это кощунство! Нельзя спать в такую погоду, в такое утро...

Чебурашка, услышав скрип раскладушки, вернулся от двери. Снова сел на задние лапки. Фыркнул раз, потом другой. Борис знал, что следующим будет традиционное «гав».

Пришлось встать.

А виновник подбежал к двери и начал вновь нетерпеливо ее царапать. Выпущенный на улицу он покружился у крыльца и не оглядываясь побежал к дороге. Отметил столбик на повороте и скрылся за кучей земли.

Аржаников оставил дверь распахнутой настежь. Свежий воздух тугой струей ворвался в комнату, выдавливая застоявшийся теплый ночной. Анюта потянула одеяло на голову. Но, не дотянув, открыла глаза.

— Неужели нельзя дать поспать человеку?!., проворчала она.

— Спи пожалуйста. Я тебе воздух заменил на свежий.

— Теперь уже не заснуть. Какой же ты... человек!.. Борис молча оделся под ворчания жены и пошел

умываться. Спорить не было никакого настроения. Вернулся Чебурашка.

— Пойдем, друг, со мной гулять. Пойдешь? Гулять! Чебурашка радостно залаял и завертелся вокруг хозяина,

символически хватая его за ноги. Это означало полное согласие. Он знал и маршрут: к воротам и потом немного в лес. Там был странный маленький домик, куда ходил хозяин. Впрочем, как благовоспитанный пес, Чебурашка такие дела тоже предпочитал делать вдали от дома. Во всяком случае, не на глазах у хозяев. Это было бы верхом неприличия!

Когда возвратились, Нюта уже встала и умывалась на улице под умывальником, наполненном водой еще с вечера.

— — Нюся, я видел вчера на грядках молодой укроп и хвостики у сельдерея. Сделай, пожалуйста, ради первого полевого дня салат витаминный: лук-батун, укроп, сельдерей! Ради такого деликатеса можно было терпеть всю зиму всякие концентраты и сухо-варености.

— Да где ты там все это видел? — нехотя проговорила жена.

— Пойдем покажу, — с готовностью воскликнул Борис.

— Нет уж, не надо, сама найду. — проворчала она вытираясь.

Аня нехотя направилась в огород. Впрочем,., не так уж и нехотя. Она с радостью ездила на дачу. Большое удовольствие доставляло копаться на грядках. И не ради того, чтобы съесть. Этого ни у нее, ни у Бориса не было. Просто обоим нравился сам процесс, сам труд в саду, на воздухе, на природе. А дары сада — они их действительно считали дарами — награда. Если хотите, любовь со взаимностью.

Бросовая земля их участка, требовала огромных усилий. Здесь был центр болота. Толщина слоя торфа доходила до метра. Под торфом — лесс. Сорока пять машин песку и пять машин земли луговой завезли на участок. Вручную копали траншеи. На дно бросали кочки, корневища осоки, «бороды», как их окрестили садоводы. Сверху сыпали песок, а поверх него очищенный от корней торф, перемешанный с песком и землей. Адский труд. Не зря садоводы в шутку называли себя «каторжниками».

Но... глаза боялись — руки делали. Постепенно по клочку отвоевывали у болота жизненное пространство. Одна плантация клубники уже успела даже состариться. На будущий год предполагается ее замена. На участке хорошо укоренились и развивались три яблони, две сливы, две вишни, малина, смородина красная и черная, крыжовник. В прошлом году посадили два куста черноплодной рябины. Чем ни сад-огород!

Осенью Николай с приятелями выкопали колодец. Теперь с поливом будет все в порядке.

Неделю назад Аржаников привез из Ленинграда насос. Сегодня после завтрака намечены его пусковые испытания. Ане отводилась роль судьи и зрителя.

— Борис, иди завтракать, — позвала жена.

Чебурашка первым развернулся и побежал в дом. Ему тоже был приготовлен завтрак: кусочек вареной колбасы с хлебом. На столе в белой миске густо залитая сметаной красовалась свежая зелень!

— Ну, женушка, молодец! Кулинар с большой буквы! Спасибо за деликатес!.. А как тебе холодильник? -спросил Борис, садясь за стол.

— Отлично! Теперь не будем мучиться в жару. И чего мы не купили его раньше? — ответила жена, ставя на стол горячий чайник.

— Не зря говориться, что русский мужик задним умом силен. Ну, да лучше поздно, чем никогда,... — уплетая с аппетитом салат, проговорил Борис. — Викторовна, после завтрака приглашаю на торжественное открытие фирменной водокачки.

— Ну тебя, есть мне время в игрушки играть, — буркнула Аня. — Надо срочно клубнику привести в порядок.

— Очень хорошо! А как ты ее без воды приведешь в порядок? -засмеялся Борис.

— Ведром достану из колодца, — ответила жена.

— А она там холодная! — не сдавался он.

— Ничего, в ведре нагреется, — парировала Аня, выходя на веранду.

— Фу, какая ты дремучая. Никакой романтики! -сокрушенно констатировал Борис.

После завтрака разобиженный, не понятый в своих лучших намерениях и порывах души, Аржаников занялся насосом. Отрезок доски послужил основанием водокачки. Привязанный к нему насос был опущен в колодец. Шланга хватило до самой дальней бочки. И еще осталось метров пять. Все. Можно начинать.

— Нюся, распрямись на минутку, займи вертикальное положение, — попросил Борис. — Внимание. Включаю!

— Некогда мне с тобой в игрушки играть, — проворчала Аня, продолжая обрабатывать клубнику.

Однако через некоторое время, закончив обрабатывать очередной куст, все-таки решила посмотреть на торжественное открытие семейной водокачки.

2.

Жена, хоть и ворчала, но понимала, что помощь будет большая. Воду в бочки таскать приходилось ей. Борис не мог. Он храбрился, хватался за ведра, но после двух-трех носок скисал. Это было опасно. И из колодца последнее время черпал воду лишь пятилитровым ведерком. Сердце -есть сердце. Его надо беречь. А теперь тем более... Аня выпрямилась и повернулась к колодцу. Мотор загудел, и по шлангу побежала упругая волна. Около бочки она вырвалась толстой прозрачной струей.

— Есть вода! Ура! — закричал Борис, захлопал в ладоши и, приплясывая, закружился на месте.

Анюта засмеялась. Ее всегда умиляла детская непосредственность этого старого больного седого ребенка. А радовался он от души. Еще бы! Теперь не надо таскать воду в бочки, не надо черпать ведрами из колодца! Еще одно техническое достижение на службе быта.

Бочка наполнялась быстро. Борис переложил шланг в следующую. Водяная проблема решена. Теперь и поливать можно насосом, если воду брать из бочек. Отлично!

— Доброе утро, Борис Владимирович. Что, технику приобрели? -окликнул сосед.

— Здравствуй, Гена. Да, соблазнил ты меня, — ответил Аржаников.

— Правильно сделали. Жалеть не будете.

— Похоже на то, — кивнул он.

Сосед еще в прошлом году достал погружной насос по блату. Во всей округе они были в большом дефиците. Их продавали только в сельпо и только пайщикам. Да и в сельпо погружные разбирали быстро. Можно, конечно, договориться с продавцом, но это обходилось в пятьдесят рублей: двадцать пять — пай, и двадцать пять — сверху. А насос всего-то стоил пятьдесят. Хорошо, Аржаников в Ленинграде купил и привез. Ему просто повезло...

— Чем занимаешься, Гена? Я смотрю, у вас, как всегда все ухожено и все закончено, — сказал Борис.

— Да, не в пример некоторым, у которых затянулась зимняя спячка. Мы уж думали, что вы решили бросить дачу. Дескать, трудно, — ответил сосед, подходя к меже и протягивая руку.

— Что ты! Хоть и трудно, но разве можно? Летом на нее вся надежда, а зимой на бассейн. Вот решили за выходные и праздники догнать передовиков, улыбнулся Аржаников, пожимая протянутую руку.

— Посмотрим, посмотрим. Может, еще что-то и получится.

— А у тебя дом облезлым каким-то стал. Твоя работка? -поддел прищурившись Борис.

— Да. Решили оштукатурить, — не поддался и сосед.

— Скрываешь сорт стройматериалов? Не хочешь, чтобы перенимали твой опыт, прячешь свой ракушечник? -нажимал Борис.

— Да, мало ли что. Вдруг кому-нибудь захочется узнать, почему домик выложен из разных материалов. А это мой секрет. Вот оштукатурю, тогда и вопросов не будет, -принял тот игру .

— А не плохо получается, ты знаешь! Даже красиво. Это вы что, все вдвоем с Сашей делаете?.. Молодцы! Здорово, — честно признал Аржаников.

— Здравствуйте, — раздался женский голос. На крыльце стояла жена Геннадия Надя.

— Здравствуйте, Надя. С погожим днем вас, — ответил Борис.

— Спасибо. И вас тоже, — улыбнулась Надя.

— Здравствуй, соседка. Я смотрю, у тебя вся клубника уже распушилась. А у меня непочатый край работы, -прокричала Нюта из дальнего угла сада.

— Здравствуй, Аня. Ничего, догонишь. У тебя это быстро получается. Впереди такие длинные выходные, да еще и праздники, — сказала, подходя к меже, соседка.

— Гена, тебе не холодно? — спросил Аржаников.

Сосед стоял по пояс голый. Солнце, хоть и припекало, и ветер еще не проснулся, но в тени было свежо. Борис не решался раздеваться.

— Раздевайтесь, Борис Владимирович. Хорошо! пригласил сосед.

Как бы для большей убедительности он развел руки в стороны ладошками кверху, запрокинул голову назад, подставляя всего себя солнцу.

— Боюсь, Гена. Вот через часик другой... — признался Аржаников.

— Борис Владимирович, а сколько времени? — спросил Гена. — Что-то тихо сегодня в нашем «Оазисе».

— Уже половина десятого. Сейчас приедут. Видно, все работы сделали и спят долго. А может, бензин экономят? Через полчаса будет наш автобус.

Каждый занялся своими делами. Работалось легко. Наполнив все бочки водой, Борис осмотрел деревья. Стричь было уже поздно. Но надо.

Замечание соседа, вскользь брошенное им в разговоре, не осталось без внимания и непроизвольно заставляло прислушиваться. Но вокруг было тихо. На машинах никто не ехал. Странно. Обычно в субботу поток был с восьми до десяти. Люди хлопали дверцами, громко здоровались через участки с соседями. На дачах царило утреннее возбуждение, крики, шутки, детские голоса. В десять автобус привозил «безлошадных». Толпа шла по центральной улице, добавляя шутки в общий гам. Так начинался обычно «рабочий» субботний день.

Сосед принес ведро цемента и начал готовить штукатурный раствор.

— Слушай, Гена, а верно, тихо, — сказал Аржаников. -Смотри, и по шоссе машины не идут. В дальний кооператив тоже никто не едет.

— Я и говорю, странно, — поддержал сосед. — Не случилось ли чего.

— Ну, если бы что серьезное, то кто-нибудь приехал бы предупредил. Живем здесь вдали от шума городского, ничего не знаем, — сказал Аржаников. — Я сейчас радио принесу. Послушаем.

— Во, давайте, и работать будет веселее, — поддержал Геннадий.

— Смотрите, и Марковых нет. Уж они-то в восемь обязательно приезжали, — вставила Анна Викторовна. Неприятное чувство неопределенности появилось где-то

в подсознании. Аржаников принес свой ВЭФ. Настроил маяк. Передавали русские народные песни. Они особенно душевно звучали здесь под голубым небом, ярким солнцем, среди чудесного соснового леса! Казалось, даже скворцы затихли, прислушиваясь.

— Вот это то, что надо! — воскликнул Гена.

Работа закипела.

3.

Горячее солнце чувствительно припекало. Даже тень гаражного бокса не спасала от жары. Хоть бы слабенький ветерок!Петр успел раздеться уже до трусов и жалел, что не взял плавки. Впрочем, женщины в гаражах появляются лишь в особых случаях, в порядке исключения. Здесь чисто мужская территория с запахом бензина, масел, краски...

Сложности возникли, когда он попытался снять стартер. Головка верхнего болта оказалась поврежденной, и обычный ключ проскальзывал. Надо бы сходить к соседу, да его еще утром увела жена. Краем уха Петр услышал, что на станции авария, и того вызывают. Жаль, конечно. У Покровского отличный набор накидных головок. Сейчас не было бы никаких проблем.

Ключ сорвался в очередной раз. Мишин с чувством матюгнулся, бросил его на верстак и вышел из бокса. Покрутил головой налево, направо, пытаясь сориентироваться, где работают ближайшие соседи. Тишина. В их блоке гаражей он один. Матюгнувшись для порядка еще раз, пошел искать кого-нибудь в соседних блоках.

В первом же параллельном ряду оказалось открыто сразу несколько боксов. Люди готовили машины к завтрашнему техосмотру. Открыты и знакомые зеленые ворота заместителя начальника дружины ГАИ. Он просил

Мишина помочь в воскресенье осматривать транспорт. Считай, повезло, что он здесь.

Хозяин гаража копался в карбюраторе, который лежал в разобранном виде на салфеточке на верстаке.

— Здорово, — приветствовал Петя. — Что, засорился?

— Нет. Здравствуй. Просто профилактика, — ответил Юра, продолжая отвинчивать гайку.

— Давно возишься?

— Нет, только пришел.

— Как там, будет техосмотр завтра? Или перенесут? -начал издалека Мишин.

— Скорее всего, не будет. Серьезная авария. Думаю, не до того.

— Ты был на станции? — решил уточнить догадку Петр.

— Да, ночью разбудили. С рассветом ходил по периметру с двумя прапорами.

— Ну, и что там? Говоришь, серьезно?

— По-моему, да. Крыши над четвертым центральным залом нет, часть стен вверху обрушена.

— Ну, да?!

— ...У стены во дворе со стороны второй проходной завал из строительного мусора: трубы, плиты, арматура торчит... В общем , куча могучая до крыши соседнего здания. Самое интересное, что на дорожке графит. Понимаешь, иду, смотрю какие-то черные точки. Потом больше, потом под ногами хрустеть начали. По-моему, куски графита. И еще меня поразило вот что. Пошли мы в противогазах.

— Я с непривычки и ста метров не протянул. Заскочили там в будку. Я сорвал маску. Отдышался. Одели. Пошли дальше. И, ты знаешь, вдруг так легко дышать стало, я и забыл, что в противогазе. Вот это меня поразило. До сих пор не пойму.

— А радиация не могла подействовать?

— Не знаю. Радиометра у нас не было. Да и не понятно, почему это при радиации должно легче дышаться?

— Не знаю. Я так. Все-таки реактор...Ладно, хрен с ним. Дай накидной на тринадцать или головку. Не могу снять стартер. Один болт не идет.

Получив ключ, довольный Петр вернулся к себе. Авария его не интересовала. Для этого есть всякие начальники. Пусть у них голова и болит. Здесь задача другая: кровь из носа — сегодня надо запустить подругу. Больше, кроме завтра, конечно, выходных нет, а на майские пригласили в Белоруссию, в Речицу. Свадьба там у друга.

Прочистив и поставив на место стартер, Петр выпрямился. Спина затекла. Вытер ветошью руки и вышел из бокса. Ласковые лучи солнца уже не обжигали, а приятно нежили кожу. По тени было ясно, что уже за полдень.

Громкий резкий рокот выплыл внезапно из-за соседнего блока. Вертолет. Для данных мест не часто появляющийся вид транспорта. А так низко, ему видеть еще не приходилось. За стеклом знакомое лицо. Мишин от удивления открыл рот. Надо же, Анатолий Рассказов. Впрочем, все ясно: для истории. Не каждый год случаются аварии на реакторах. Работа у него такая... Потом разглядим, что там сверху наснимает.

Наконец, закончив возню с машиной, Мишин сел за руль и повернул ключ зажигания. Стартер нехотя провернул вал двигателя. Один раз, два, еще... все. Скис. Вот и все дела. Сколько дней подряд собирался взять аккумулятор домой на подзарядку. Эх, лень-матушка вперед нас родилась.

Он прикидывал, у кого бы одолжить аккумулятор. Неделя Степан обещал. У него эти заботы кончились: купил и поставил новый. Пока свой зарядится, можно поездить на его. Но сегодня рано утром Степа поехал в Киев за семьей. Жена и дочь прилетают... Не поискать ли у кого другого? Посмотрел на часы. Пожалуй, не стоит. Лучше пойти домой. Есть уже хочется. А аккумулятор можно поставить и завтра, тогда же и свой домой привезти. К тому же что-то голова побаливает, даже поташнивает. Перегрелся, видно, переработал сегодня. Все. Хватит.

4.

Еще вчера договорились, сегодня с утра пойти на стрелку Припяти поудить рыбу и погулять. Однако, сборы затянулись сами собой. К тому же папа никак не мог вспомнить, куда дел суперовые крючки, которые прислал дядя Витя. Машенька, старшая из двух прелестных созданий, заядлый рыболов, сейчас ходила с надутыми губками по комнате и помогала папе искать пропажу. Ей совсем даже не хотелось больше ждать.

Телефон зазвонил неожиданно и громко. Или это так ей показалось. Какой-то строгий дядя спрашивал папу. Анатолий подошел и, взяв трубку, машинально посмотрел на часы. «Кто бы это мог быть?» — пронеслось в голове. Оказалось, звонили с работы. Приказ директора: взять аппаратуру и немедленно прибыть на станцию.

Разговор не занял и минуты, но Машенька по изменившемуся лицу папы поняла, что все пропало. «И вот так всегда», — думала она, — «у взрослых обязательно что­нибудь случается. И они снова не выполняют обещание». Она не стала ничего спрашивать, но от обиды заплакала. Папа объяснял, что это его работа, его долг... Она ничего не хотела слышать. Анатолий попытался по телефону разыскать кого-нибудь из руководства цеха. Без них не взять аппаратуру. Но ни ответственных, ни командующих дома не оказалось. Да и не мудрено. Кто будет сидеть как он в четырех стенах? Все давно, в основном, с вечера на дачах на природе. Рассказов сообщил на станцию о сложившейся ситуации. Получив разрешение в группе режима, он отправился в фотолабораторию, которая размещалась в одном из бараков на поселке Лесном.

Здесь среди вековых сосен место рождения Чернобыльской АЭС. Всего каких-то пятнадцать лет назад первые строители построили эти бараки. Отсюда началась сказка, которая сегодня зовется городом Припять... Теперь здесь в старых бараках разместились разные организации, среди которых был и ремонтно-строительный цех ЧАЭС. В правом крыле барака две комнаты занимала фотолаборатория.

Изрядно повозившись из-за отсутствия какого-либо пригодного инструмента, почти голыми руками Анатолий с помощью охранника, который получил распоряжение по своей связи, наконец-то, снял решетку на одном из окон и смог забрать нужную аппаратуру и пленку. Почти тотчас пришла за ним директорская «Волга».

Пилот вел вертолет прямо на красно-белую трубу, которая завершала пирамиду здания третьего и четвертого блоков. Над второй проходной, что напротив поврежденного блока, зависли. Внизу панорама территории станции, слева стрела вытяжной трубы блоков первой очереди, а впереди, сразу у подножья полосатой трубы, хаос, из которого широкой струей, просачиваясь сквозь бурелом металлоконструкций, поднимается пар. Расстояние не позволяет видеть подробности. Опустились ниже. Теперь оголовок трубы слева почти на одном уровне с кабиной. Главный инженер Госкомитета по использованию атомной энергии и представитель Главного конструктора прильнули к окнам. Взгляд притягивает прежде всего гигантское нагромождение строительных обломков, искореженного металла, труб, бетонных плит. Оно шло покато от крыши соседнего здания вспомогательных цехов, скрывало его угол и стелилось уже по земле в направление второй проходной. На лицах командиров атомного производства отражались и страх, и растерянность, и недоумение, и любопытство... Зрелище завораживало людей, как взгляд удава свою жертву. Минуты шли... Чтобы лучше разглядеть детали, открыли дверь. Теперь не было больше стеклянной границы окна, не было расстояния, дистанции, все ЭТО приблизилось на вытянутую руку. Среди сильно закопченной почти однородной массы выделялись сверкающие на солнце золотистым блеском канальные трубы, лежавшие вперемежку с рыжими от ржавчины топливными сборками. Среди всеобщей черноты не сразу удалось разглядеть обломки и даже целые графитовые блоки. Конструктор отказывался верить своим глазам. Он хорошо знал, что три тысячи тонн графита в виде блоков по пятьдесят килограммов каждый надежно уложены и загерметизированы в бетонной шахте и окружены баком биологической защиты, что все это сверху плотно закрыто многотонной четырехметровой плитой-крышкой... Если графит и канальные трубы с топливными сборками здесь, в завале, то где же верхняя плита?.. Мысли проносятся словно молнии, сменяя и перебивая одна другую. Взгляд направлен в основание парового столба. Мечущиеся клубы белесой завесы размывают контуры конструкций, не позволяют заглянуть вглубь. Глаза от напряжения начали слезиться. Наконец, спохватились: надо же сфотографировать, запечатлеть все ЭТО. Потом рассмотрим, разберемся, уточним...

Анатолий подошел к провалу открытой двери, навел объектив на облако... Нет, что-то не так. Встал на колени, прислонился плечом к стойке. Вот, теперь лучше. Теперь в объективе то, что хотелось. Щелкает затвор... А нельзя ли поближе? Вертолет дрожит мелкой дрожью. Крупный план должен получиться. Это точно. Хочется захватить побольше деталей. Наводка на резкость затруднена. Ох уж эта дрожь... Нельзя ли поближе... поближе...

Конструктор рядом. Он не отрывает взгляд от пространства, скрываемого за космами пара. На какое-то мгновение струя стала более прозрачной. Природа выдавала свою тайну, пасовала перед упорством человека. В туманной мгле призраком мелькнул контур темного полукруга, и тут же все вновь затянула белесая пелена... Но даже этого намека было достаточно. Крышка! Верхняя крышка сорвана и ребром стоит над шахтой реактора!.. Не может быть! Показалось?.. Но в завале графит ОТТУДА, каналы ОТТУДА, топливные сборки, наконец, ОТТУДА. Значит, догадка верна. Значит — это правда... Взгляд скользнул в поисках баков СУЗ. Нет. Там ничего нет, Но ниже, ниже что-то похожее. Ну, конечно, баки ни при чем. Да, по-видимому, разрушен реактор. Насколько? Что именно повреждено и в какой степени? Трудно сказать. Ясно одно — разрушен реактор.

Главный инженер наблюдал молча. Он, проработавший большую часть жизни на действующих реакторах, понял, что произошла крупная ядерная авария. Теперь требовалось уточнить ее размеры. Он знал, что вся загрузка активной зоны составляла более двухсот тонн ядерного горючего, что в четвертом реакторе за время работы накопилось уже примерно пять миллиардов Кюри радиоактивных веществ -продуктов деления ядер урана. Сколько здесь в этом гигантском завале? Сколько попало в атмосферу и унесено ветром или выпало здесь же вокруг станции?.. Насколько поврежден реактор?.. Только теперь мысли начали обретать форму конкретных вопросов. Из них складывалась суть возникшей проблемы, которую мозг продолжал отказываться принять за реальность.

Сразу после полета и беглого обмена мнениями с директором и начальниками цехов стало ясно, что нужна дополнительная информация. Иванченко дал команду произвести наземную фотосъемку завала со стороны второй проходной. Сопровождающим дозиметристом вновь, как и пару часов назад, пошел Юра Абрамов. Возглавить группу вызвался Тишкин, сославшийся на хорошие знания, где и что надо фотографировать. Кроме того, ему самому хотелось увидеть, что же произошло.

Во дворе Игорь Федосеевич подошел к пожарной машине, оставленной ночью, открыл дверцу кабины и осмотрелся. Повернулся к спутникам и улыбнулся. Затем, сев за руль, завел мотор. Все работало исправно.

— Прошу, — пригласил он. — Поедем с комфортом.

Ни Рассказов, ни Абрамов не заставили себя упрашивать. Перспектива пешей прогулки, которую Юра уже однажды сегодня совершил, сопровождая директора и Покровского, устраивала значительно меньше, чем предложенный вариант. До здания азотно-кислородной станции , а затем и до столовой доехали быстро и без приключений. Дальнейший путь преграждала брошенная ночью пожарная машина. Единственная возможность продолжить путь — полотно железной дороги слева.

Тишкин, не раздумывая, свернул на колею и осторожно повел тяжелую машину по двум узким железным лезвиям.

— Ну. все, если сейчас загремим — нам крышка, -улыбаясь в своей манере, проговорил он. — Здесь, наверно, смертельные дозы.

Абрамов встрепенулся. Его так захватила художественная езда каскадера Тишкина, что он на время забыл, зачем поехал с ними. Быстро включил прибор. Зашкал. Включил второй прибор. Зашкал.

— Игорь Федосеевич, стоп! — громко сказал он. — Зашкал на двести Рентген.

— В час, — добавил Тишкин. — В час, Юра. Постараемся выбраться пораньше. Если получится.

Рассказов сфотографировал завал и северную стену здания разрушенного блока. Старался запечатлеть отдельные детали, на которые указывал начальник НИО. Развернувшись около завала, тем же путем благополучно возвратились к административному корпусу.

— Ну, Игорь Федосеевич, не ожидал, что вы настоящий асе по части вождения, — с чувством восхищения и радости, что все уже позади, буквально выдохнул Юра, когда они покинули свой гостеприимный экипаж.

На директорской «Волге» Анатолия отвезли в Лесной с четким приказом: срочно напечатать снимки.

5.

После дорожной суеты большого города, после духоты и пыли киевских улиц, после светофоров и бдительного ока

ГАИ ехать по шоссе среди полей и лесов не просто удовольствие, а истинное наслаждение.

На небе ни облачка. Раскаленное до бела солнце грело машину, казалось, со всех сторон. Степан Неделя рукой придерживал уголок окна, направляя упругую струю встречного воздуха себе в лицо и на грудь, но даже мощного воздушного охлаждения было явно не достаточно.

Сидевшую рядом Юлию Федоровну, раскрасневшуюся и разомлевшую от жары, уже ничто не интересовало. К тому же сказывалась бессонная ночь, в основном , проведенная в аэропорту Внуково, откуда они с дочерью вылетали ночным рейсом в Киев. Она знала, что и Степан еще по темному выехал из дома, чтобы не опоздать в Борисполь. Но вылет несколько раз откладывали. «По техническим причинам». И вся семья томилась в ожидании за тысячи километров друг от друга. Сейчас все позади. Позади даже Петровцы и Новые и Старые, и даже Дымер. Больше того, только что проехали Иванков, а это — полпути до дома.

На коленях у хозяйки, положив мордочку на ее руку, мирно посапывал белый косматый комочек. Ласковое существо после долгих поисков подходящего места, наконец, устроилось здесь в тени, где не так сильно грело солнце, и дул спасительный ветер. К тому же, как оказалось, здесь было единственное доступное место, где Цесса, так звали существо, смогла спрятаться от обильных знаков внимания молодой хозяйки. А Светке было все ни по чем: ни бессонная ночь, ни бесконечное ожидание, ни полет, ни жара. Просто все это так и должно быть. Пока еще жизнь принималась такой, какая она есть. Еще не с чем было сравнивать, да и сам смысл сравнения может появиться значительно позже. Пока в свои десять лет она от всей души радовалась всему и не испытывала неудобств ни от жары, ни от других причин, досаждавших взрослым. Наоборот, так здорово, когда можно не спать ночью и посмотреть, что делают люди в это время. И в аэропорту было много интересного...

Ну, а то, что папа взял с собой Цессу их встречать -вообще здорово! По ней Светка соскучилась, пожалуй, больше всего. Это ее крестница. Когда маленький белый комочек впервые покатился по полу их квартиры, Светка назвала ее Принцессой. Она такая маленькая, такая нежная, такая ласковая, такая хорошенькая, такая... В общем -принцесса. Но слово оказалось очень длинное и не удобное. Светка долго перебирала: и Пушка, и Белка, и Снежка, и много других. Но все они уже были, а значит, не интересно. Решила сократить. Пусть будет Цесса. Лучше всего. И ни у кого нет.

При встрече сегодня радости всеобщей любимицы не было конца. Повизгивая, она подпрыгивала, стараясь лизнуть Светку в нос. Жест высшей преданности и собачей любви. Но та уворачивалась. Ей не нравилось, когда ее слюнявили. Хотя знаки внимания преданной подружки принимала с неподдельной радостью.

Разлука длилась несколько месяцев. Светка жила у бабушки с дедушкой в Калинине. Там и училась. А сейчас мама к неудовольствию стариков забрала ее на длинные праздники домой. Аж до пятого мая! Очень интересно жить и учиться в Калинине на Волге, а Первое мая встречать с папой и мамой на Припяти. Благо есть самолеты. После праздника надо будет рассказать Нинке и Лорке, как летала в Киев, как праздновала в Припяти, как встречала ее Цесса. Впрочем, об этом в первую очередь.

Светка обнимала собачонку, брала на руки и укачивала. Та все терпела, даже когда молодая хозяйка, а по собачьему разумению — самая главная хозяйка — клала ее на спину, чего другим Цесса не разрешала. Именно в этой позе ей чаще всего удавалось дотянуться розовым язычком до кончика носа девочки. Собачонка никак не могла понять, почему та отказывается принять ее самый главный знак преданности?

Выражение взаимной любви, наконец, начало ослабевать. Обе уже поняли, что они вместе, что их не собираются разлучать, и что заверения в преданности приняты. Цесса прыгнула к заднему стеклу, где любила лежать. Но горячее солнце скоро заставило искать более прохладное место. Полежав в уголках заднего сиденья, испробовав в качестве укрытия от жары резиновые коврики пола, она, в конце концов, робко переступая лапками по замкам пристяжных ремней, протиснулась к старшей хозяйке и устроилась у нее на коленях.

Светка не стала останавливать подружку в этот раз и позволила ей улизнуть. Какое-то время девочку привлекала быстро летящая навстречу лента шоссе, сосновый лес с большими плешинами полей по обе стороны дороги. Но вскоре занятие наскучило. А встречных машин, обычно вносящих разнообразие в монотонность движения, почему-то не было. И попутных тоже. Она вдруг отметила про себя, что они одни в этом бескрайнем лесу. Становилось интересно. Как Робинзоны на необитаемом острове. Здорово!

— Пап, мы как Робинзоны. Правда? — наклонилась она к Степану.

— Что? — не понял тот.

— Я говорю, что мы как на необитаемом острове, едем одни. Навстречу даже автобусы не попадаются. Здорово! Никого!

Степан отвлекся от своих мыслей и переключил внимание на дорогу. Действительно, дочка права, нет встречных. Обычно в это время возвращаются домой киевляне или транзитные спешат засветло добраться до Киева. Сегодня их не было. Впрочем, это его не интересовало. Но наблюдательность дочки он похвалил.

Юля лениво прислушивалась к их разговору. Ей было совершенно безразлично. Однако в это время из-за сосен, близко подступавших к дороге на повороте, показался голубой «Москвич». Она вяло улыбнулась.

Степан тоже обратил внимание на промелькнувшую машину. «Видимо, не сезон», — отметил он про себя. -«Наверно, все, как наши мужики, готовятся к техосмотру. В этом году очень жестко». Мысли переключились на дела домашние. В этом году каждому указано число и месяц. Если не можешь представить транспорт — неси номера. Оба, а не один, как раньше. Пока не закончишь ремонт — обратно не получишь. А не явился — штраф. Да, хорошо, что все успел сделать. Приятно за рулем посидеть!.. «Ох ты», -вдруг вспомнил он, — «зря не оставил Петру аккумулятор. Обещал же. Неловко получилось. Ладно, завтра отдам.»Миновали Чернобыль. Впереди на полдороги до дома только Копачи. Сверху с лилевского пригорка хорошо видно утонувшее в зелени садов большое село. Быстрый спуск. Слева двухэтажное белое здание правления совхоза. Поворот дороги и...

6.

Станционный автобус в десять не пришел. Не было и рейсового в половине одиннадцатого. Тишина уже не вызывала наслаждения. Нарастало беспокойство. Хуже всего неизвестность.

После обеда как-то непроизвольно собрались несколько человек на главной улице. К ним подошли еще двое из дальнего угла. Подошли и Аржаниковы. Теперь уже ни у кого не было сомнения, что произошло что-то необычное. Самое странное было то, что ни только из города никто не ехал, но и в город тоже... Однако, по радио ничего такого не передавали. Шли стандартные субботние передачи: юмор, смех, веселье, успехи в труде... Значит в стране и вокруг нее все в порядке. Войны нет. А это сейчас главное... Ну, а что нет движения? Мало ли возможных причин. Может, где дорогу ремонтируют, чтобы успеть за выходные. Вот только, почему наши из города не приехали? Не понятно. Решили, что кому-то необходимо ехать на разведку. Однако охотников бросить дачу и ехать в город, да еще неизвестно зачем, не находилось. У всех были вполне уважительные причины... Вскоре выяснилось, что к четырем в город поедет Саша по своим делам. Все, таким образом, решилось само собой. Все опять разбрелись по своим участкам...

К вечеру, вскоре после отъезда Саши на главной улице появился велосипедист. Его остановили на первом же перекрестке. То, что он сказал, не укладывалось в сознании.

Многого он не знал, но сказал, что на станции, вроде бы, авария, что автобусы не ходят. Ему пришлось ехать поездом до Толстого Леса, а оттуда на велосипеде. Он работник домоуправления и сегодня выходной. В городе говорят, что на станции ночью был пожар. Но сам не видел...

Сообщение встревожило и подогрело фантазию садоводов. Ничего конкретного оно не обозначало. Ясно одно — случилась беда.

Обсуждали пожар бурно. На станции кроме бетона и железа ничего нет, гореть, вроде, нечему. Другие возражали, что есть водород, масло, кабели... Чему гореть ­найдется. Был же пожар на Белоярской АЭС, горели

кабели. После длительных дебатов решили, что информации явно не достаточно. Слово «пожар» навело на мысль, что, возможно, это не на самой станции, а, скажем, в деревообрабатывающем комбинате, который недалеко от главного корпуса станции. Это вполне возможно... Обсуждение, в конце концов, отложили и решили ждать Сашу.

Он возвратился около семи часов вечера.

Немногочисленное население «Оазиса» собралось около дома Геннадия, когда услышали и увидели машину вернувшегося посланника. Слушали с напряженным вниманием, не перебивая, стараясь не пропустить ни одного слова.

Шлагбаум на дороге при въезде в Припять закрыт. Машину пришлось оставить у поста ГАИ и в город идти пешком. А это два километра туда и столько же обратно. В городе купил хлеба и лимонада, выполнив задание Нади. Звонил к своим связистам. Те сказали, что большая авария на четвертом блоке, что блок ночью горел. Сейчас пожара не видно... Ночью на станцию ездило много скорых... Говорят, взорвался реактор четвертого блока... Говорят, что пострадавших увезли в Москву...

Анна Викторовна побледнела. В ночной смене работал Николай. Она попыталась узнать у Саши подробности и фамилии пострадавших, но он ничего больше не знал.

Борис Владимирович выслушал все и уверенно сказал, что эти реакторы — РБМК — не взрываются. Там просто нечему взрываться. Там даже корпуса нет, как у ВВЭР'а. Вероятно, что-нибудь другое. Связисты что-то перепутали. Ну, а пострадавшие на пожаре всегда возможны, да и паром, наконец, можно ошпариться. Может, сепараторы взорвались? Или большие трубопроводы рванули?.. Скорее всего — водород, который охлаждает генератор.

Люди немного успокоились. Действительно, можно и обгореть и ошпариться... Но взрыв?.. Что могло взорваться?.. Этот же вопрос волновал и Аржаникова. Может, водород? Он и взрывается и горит...

Саша сказал, что в остальном в Припяти все нормально. Работают магазины. Гуляют люди. Поливайки моют улицы... Все как в обычный жаркий день. Это тоже успокаивало. Если бы было что-то серьезное, наверняка сказали бы или объявили по местному радио. Необходимости срочно ехать домой не было. Садоводы разошлись по участкам...

7.

В Копачах у автобусной остановки поперек проезжей части, перегораживая ее, замерла желто-синяя «Волга» с антеннами на крыше, а около нее два офицера милиции. Справа на обочине «Жигули» с такой же окраской кузова, а перед ними три легковых автомашины. Гражданские.

Степан подъехал поближе и метрах в трех остановился. Вылез из машины и подошел к патрулю. Майор и лейтенант, щурясь от яркого солнца, смотрели на приближающегося кудрявого парня.

— Что случилось, хлопцы? — улыбнулся Степан.

— Движение перекрыто, — лениво ответил лейтенант.

— Вижу. А как домой проехать?

— Пешком, — улыбнулся теперь и лейтенант, довольный своей шуткой.

— Далековато, к тому же со мной жена и дочь. А если серьезно?

— Вам же сказали, движение закрыто, — повысил голос лейтенант.

Обескураженный Неделя молча смотрел на блюстителей порядка. Серьезными сказанные слова никак нельзя было считать. В десяти километрах отсюда его дом. Там кров, приют, пища. Он с женой и дочерью стоит здесь на дороге в чистом поле, а его не пускают туда. Вернее, пускают, но пешком. Значит, не пускают машину??? Почему на машине нельзя, а пешком — можно!? Наконец, решив, что вся правота на его стороне, он предпринял еще одну попытку договориться с Законом. Бесполезно. Те уже стояли молча, повернув голову в сторону.

Сев в машину, Степан обрисовал Юле ситуацию. Впрочем она все слышала. Да и он понимал это, но рассказывал, прислушиваясь к своим же словам. Абсурдность положения не позволяла воспринимать его всерьез. А трагизм заключался в том, что двигаться дальше нельзя! Он замолчал. Мысли проносились, высвечивая вариант за вариантом. Он прикидывал, если поехать через Разъезжую и Чистогаловку? Далековато, бензина в обрез. А где гарантии, что и там не перекрыто движение? Он вновь подошел к офицерам

— Скажите, а надолго ли перекрыто?

— Не знаем, — ответил лейтенант.

— Дело в том, что мне на работу в ночь, а жене с утра. Мы работники Чернобыльской АЭС. Вот паспорта. Майор взял книжицы, перелистал страницы, посмотрел

прописку.

— Раз вы работники атомной станции, то знаете, что вы там натворили. Движение запрещено всюду, по всем дорогам. Я вас пропустить не могу, — пробасил майор и, выдержав паузу, добавил, — не в моей власти.

Степан забрал обратно паспорта и возвратился в машину. Надо на что-то решаться. Можно устроиться в машине и какое-то время подождать. Можно устроиться на ночлег у кого-нибудь в Копачах. Впрочем, оба варианта исключены. Они должны быть дома. Если на станции что-то случилось, их могут уже искать. Они должны быть в Припяти. Отсюда до дома десять километров. В общем-то не много. Но и не мало, если учесть, что с ними ребенок. Часа два, два с половиной спокойного ходу. Он посмотрел на Юлю, и оба повернулись к Светке. А у той уже глаза горят. Надо же, еще приключение. Да какое!

— Пошли пешком, — не разделяя опасений родителей просительным тоном проговорила дочь.

Степан посмотрел вперед. Еще раз где-то в глубине сознания шевельнулась мысль об объезде, но тут же погасла. Он завел мотор и переставил машину ближе к сельпо. Выгрузил на травку багаж, запер дверцы и подошел к милиционерам.

— Можно вас попросить приглядеть за машиной?

— Да. Пожалуйста. Но нас к вечеру сменят другие. А вы не беспокойтесь, — на этот раз сочувственно произнес майор.

— Спасибо и на том, — кивнул Степан и вернулся к своим.

Идти было легко. Солнце уже не обжигало. Оно тоже устало за длинный апрельский день и выбирало подходящее место для ночлега среди макушек сосен. Совершенно прямая линия широкого полотна темно-серого асфальта там вдали упиралась в стелу с ярко красным факелом наверху. А по обе стороны дороги рос могучий строевой лес с таинственным полумраком в глубине.

Первые километры дороги Степан с чемоданом и сумкой в руках шел молча, обиженный бестолковостью приказа Власти. Юля несла сумку с пожитками. А Светка вприпрыжку скакала между ними. Не отставала от нее и Цесса.

Впереди уже четко различались провода пересекающей дорогу высоковольтной линии системы «МИР». Сзади послышался шум. Оглянулись все сразу. По середине дороги на большой скорости приближалась колонна легковых автомобилей. Путники сошли на обочину, а Степан поднял руку, голосуя. Первой за машиной ГАИ пронеслась черная «Волга», за ней «Чайка», еще «Волга», еще, еще... Замыкала колонну «Волга» ГАИ. Словно призраки промелькнули почти бесшумно лимузины Власти мимо молчаливо наблюдавших за ними путников.

Полную версию повести «Катастрофа» можно скачать по ссылке «Бронислав ПРИПЯТСКИЙ. КАТАСТРОФА»